«Исторический Онегин» на сцене «Геликон-опера»

24 декабря 2015 г. музыкальный театр «Геликон-опера» представил свою вторую и последнюю премьеру сезона – оперу «Евгений Онегин».

Идея заключалась в воссоздании постановки К.С. Станиславского 1922 г. Результатом стал спектакль, что называется, «по мотивам», сохраняющий внешний рисунок мизансцен и, по словам режиссера Дмитрия Бертмана, возрождающий «принципы работы» великого театрального реформатора.

«Историческая» постановка «Евгения Онегина» на вновь открывшейся исторической сцене музыкального театра «Геликон-опера»

«Историческая» постановка «Евгения Онегина» на вновь открывшейся исторической сцене музыкального театра «Геликон-опера»

На самом деле «лирические сцены» П.И. Чайковского были в репертуаре театра «Геликон-опера» более двадцати лет. Но на сей раз художественный руководитель решил «осуществить свою мечту и вернуть зрителю тот спектакль, который он, будучи школьником, смотрел в театре им. К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко». Насколько успешно этот замысел по воссозданию «лирических сцен» удалось осуществить – вопрос непростой. Начнем с начала.

Премьеру предварило открытие экспозиции «П.И. Чайковский. Евгений Онегин. Лирические сцены» из Государственного музея композитора в Клину, выставленной в театре всего на один вечер. На выставке были представлены документы, личные вещи Чайковского и его семьи, имеющие прямое или косвенное отношение к опере «Евгений Онегин», и материалы, связанные с историей постановки К.С. Станиславского.

Но даже занимательная экспозиция не может скрасить долгих и томительных минут в предчувствии начала спектакля, столь многое обещающего зрителю. После 25 минут ожидания на сцену вышел Д. Бертман с известными московскими журналистами: П. Поспеловым и Ю. Бедеровой, чтобы вручить Полине Вайдман премию Ассоциации музыкальных критиков.
После того, как занавес открылся, зрители увидели обещанные декорации «по Станиславскому», воссозданные художником Вячеславом Окуневым. Практически тот же пресловутый ампирный портик студийного зала в Леонтьевском переулке. Был и огромный стол на балу у Лариных с натертым до блеска самоваром, и кровать под пологом в сцене письма, и заснеженные деревья в сцене дуэли (правда, в данном случае, не пришлось одевать чехлы на колонны), и публика в костюмах 1920-х на питерском балу, и скромный будуар Татьяны в заключении оперы.

Внешний рисунок мизансцен «эпохальной» постановки XX века, в целом, удался. В первой картине женщины не готовят варенье, как было принято у многих, а просто предаются воспоминаниям о прошлом вкупе с мечтами о будущем. Бертман, как и Станиславский, отказался от бытовых деталей, сосредоточившись на внутренней жизни персонажей. Вся картина решена на контрасте между тихой, семейной обстановкой начала действия и суетливой, несколько смешной беготней перед приездом Онегина и Ленского.

Все, как и должно быть, согласно установленным правилам. Смущают некоторые детали: сестры Ларины ведут себя чрезмерно легкомысленно, даже наигранно, хотя Чайковский писал своего «Онегина», – оперу о поединке любви и долга, – для певцов, «которые будут просто, но хорошо играть».

Исполнители главных ролей, как и предполагается, молоды. И Константин Сергеевич, – вслед за композитором, – показывал Ольгу и Татьяну провинциальными девочками, но без иронии, заложенной в романе А.С. Пушкина. Поведение Ольги после жесткой реплики разъяренного Ленского в ее адрес в постановке Бертмана иначе как пародийным, назвать нельзя. Исполнительница роли младшей Лариной, Ирина Рейнард, изображала рыдания, подобно ребенку, у которого отняли конфету, потирая глазки и топоча ножками, в то время как другие персонажи с двух сторон обмахивали ее платками.

Другой эпизод, в который режиссер вводит (видимо, пушкинскую) иронию – это сцена дуэли. Опоздавший Онегин весьма весел, впрочем, не так, как его секундант, чуть ли не порхающий от радости.

Начало дуэта «Враги», в котором главное – внутренняя борьба каждого из двух недавних друзей, решено Бертманом как «передразнивание» Ленского Онегиным. Его горькие слезы над телом погибшего Ленского после такого сарказма воспринимаются по-иному, не так гармонично. О нестандартном режиссерском подходе говорит и сам исполнитель, баритон Алексей Исаев.

«Сцена дуэли очень необычно решена. Онегин, вместо того чтобы быть серьезным, настроенным, он приходит, издевается над Зарецким, смеется» – рассказывает он в интервью телеканалу «Культура».

Новой трактовкой отличился и образ Трике, воплощенный в тот вечер Дмитрием Пономаревым. Манерность, женоподобное кокетство, какое-то запредельное самолюбование ощутимы уже в момент выхода персонажа в окружении толпы юных дам. Сами же куплеты усиливают эти черты. И без того немного пародийный акцент француза еще утрируется певцом, тембр тенора в сознательно искаженной манере звучит комично, назойливая девушка, держащая в руках листок с текстом куплетов, буквально смотрящая в рот Трике – все это, может быть, и свежо, но явно «из другой оперы». Чайковский и так, по-моему, достаточно вложил юмора в этот образ.

Данная постановка – тот случай, когда вроде бы все ничего, но ощущения от просмотра не особо приятны. Вспомним, что Чайковский хотел бы видеть героями своей оперы «певцов средней руки, но хорошо промуштрованных и твердых». Исполнителей главный ролей действительно не назовешь маститыми оперными певцами, и замечательно, это именно то, чего хотел композитор. Но нехватка «промуштрованности» в некоторых эпизодах выплывала на поверхность, ее нельзя было не заметить.

Одно из самых досадных в подобном отношении мест в партитуре – сцена письма Татьяны. Певица неоднократно «расходилась» с оркестром, забывала слова. Да и «сценарий» ее роли только усугублял ситуацию. Это была совсем не та Татьяна, которую мы привыкли видеть. В ней присутствовало, скорее, больше детскости, возможно даже резвости, чем может быть у той Татьяны, которой Чайковский, по всеобщему мнению, отвел главное место в «лирических сценах».

Оркестр почему-то звучал хуже, чем обычно. Ленский и Онегин с точки зрения вокала не вызвали особых нареканий. Более всего понравился Алексей Тихомиров, достойно спевший партию и сыгравший роль Гремина. Хоровые эпизоды также исполнены на приличном уровне. Композитор пожелал, чтобы хоры были «не стадом овец, а людьми, принимающими участие в действии оперы», и артисты прекрасно это выполнили. С хоровыми сценами, надо сказать, у «Геликона» всегда все в порядке.

Спектакль оставил неоднозначное впечатление. Немаловажную роль здесь сыграл, наверное, еще и тот факт, что ожидания были весьма велики. Дмитрий Бертман – народный артист России, обладатель девяти «Золотых масок» в разных номинациях, одна из самых знаковых фигур современной оперной режиссуры.

Лучшая черта театра «Геликон-оперы» в отличие от большинства московских оперных театров – соответствие музыкальной режиссуры Д. Бертмана стилю и атмосфере музыкальной партитуры оперы, даже можно сказать, выведение сценическо-визуальной режиссуры из музыкальной ткани партитуры оперы. Именно этой главной детали в этом спектакле не хватило.

Стремление режиссера освежить палитру эмоциональных оттенков и приблизить психологические портреты героев оперы к нашим современникам – к сожалению, никак не вписывалось в музыкальный стиль оперы П. Чайковского. Актеры вели себя на сцене весьма странно. Иногда своей наигранностью, спектакль напоминал мультипликационные фильмы. Особенно разочаровало то, что, того самого духа старинной дворянской усадьбы XIX века, о котором с такой любовью и нежностью повествовал композитор в своей партитуре, совершенно не ощущалось в оперной премьере.

Возможно и зал «подкачал». Недавний переезд из небольшого помещения на Арбате в роскошное здание, где зал «Стравинский», в котором проходила премьера насчитывает 508 мест, скорее всего, не во всем положительно сказался. Непростая, на мой взгляд, акустика (стены выложены каким-то камнем, по виду напоминающим красный кирпич). Видимо, еще присутствует момент некоего привыкания.

В очередной раз упомянув Чайковского, добавлю, что ему нужна была «постановка не роскошная, но соответствующая времени очень строго». Композитором неоднократно высказывалась мысль, что опера будет проигрывать в условиях большой сцены. Он писал Н. Рубинштейну, что «Онегин» рассчитан на небольшую сцену. Быть может тех «крупных планов», которых было много в камерной постановке у Станиславского, Бертману и не хватило.

Но спектакль новый, а значит будет жить дальше, и, будем надеяться, совершенствоваться.

Наталья Саамишвили, для Classica.FM.