Людмила Берлинская: «Я фестивальный человек. Я люблю карнавал!»

Мировые звезды классического, драматического и балетного искусств слетятся из разных уголков света в Москву всего на один вечер. 8 октября 2013 в Концертном зале им. Чайковского — Гранд-концерт «Богемное настроение».

Пианистка Людмила Берлинская.

Пианистка Людмила Берлинская.

Гениальная музыкальная шутка Камиля Сен-Санса «Карнавал животных» прозвучит в исполнении фортепианного дуэта Людмилы Берлинской и Артура Анселя, ансамбля солистов и актёра Жерара Депардье в роли рассказчика.

Накануне концерта беседу с пианисткой Людмилой Берлинской, дочерью одного из основателей легендарного квартета им. Бородина виолончелиста Валентина Берлинского личностью самой по себе легендарной, провёл музыкальный обозреватель Владимир Ойвин.

Владимир Ойвин: Мы знакомы не один десяток лет. Давай будем говорить как нам привычно – на ты, а не делать вид, что мы еле знакомы!

Людмила Берлинская: Конечно, давай!

– Как складывалась твоя жизнь после того, как уехала из России? Напомни, как давно это было.

– Уже 23 или 24 года. Как она складывается? Я возвращалась сюда постоянно, играла, но это не та жизнь. Думаю, что я там во многом изменилась и сформировалась и как человек, и как музыкант – и изменилась там во многом. Появились новые профессиональные ценности.

Я узнала очень многих других музыкантов, не только русских, и поняла, что не только в России мир богат музыкантами. Это очень интересно, потому что от них учишься совершенно другому: другой подход и, соответственно, всё это смешивается с твоим собственным характером, с твоими привычками, с твоим образованием – и это даёт, наверное, другой результат.

– Ты получила образование в России, сталкиваешься с образованием в Европе и можешь сравнить. В чём их отличие и что, с твоей точки зрения, продуктивнее? Я спрашиваю потому, что считаю нашу систему музыкального образования в консерваториях лучшей.

Студент несколько лет постоянно общается со своим профессором, а это чаще всего крупные музыканты или выдающиеся педагоги. И они формируют не только узкого профессионала, но музыканта в широком смысле этого слова. Никакие мастер-классы не заменят такого общения.

– Абсолютно с тобой согласна, на сто процентов! Я не знаю, как сейчас в России обстоит дело с образованием, потому что мне кажется, всё меняется, как и везде. Но я сама педагог, я уже более семи лет преподаю фортепиано в школе Альфреда Корто в Париже. Это частная консерватория, эквивалент государственной.

– Ты ведёшь класс фортепиано или ансамбля?

– Фортепиано. Если сравнивать с Московской консерваторией, то это уровень 3- 5 курсов и аспирантуры. Артур Ансель был моим учеником в этой консерватории. Он поступил в аспирантуру ко мне в класс, несколько лет назад закончил. Сейчас мы вступаем с ним как фортепианный дуэт.

Что отличается и что ужасно – там для молодых талантливых людей нет общей системы музыкального образования, которая формирует музыканта как личность. То есть: если повезло и ты попал к хорошему педагогу, который плюс к тому же, как русский человек и будет с тобой возиться, это хорошо. А если попал к человеку, который сам научен по той системе, он дает тебе урок 45 минут, и на этом заканчиваются ваши с ним отношения. Это трагедия.

Вот в прошлом году я в свой класс взяла двух мальчиков: одному 14, другому 15 лет. Один румын, другой француз. Они очень талантливые, просто они учились всему и везде, скажем, как они сами чувствовали.

– Нельзя научить – можно научиться.

– Совершенно точно. Так что это большая разница. Например, очень многие французские музыканты – есть такой знаменитый виолончелист Алан Менье. Он после Ростроповича занял пост президента конкурсов струнных квартетов в Эвиане. Он мне рассказывал, что всему учился дома. У него были домашние учителя. Это к тому, как трудно получить настоящее общее музыкальное образование.

– Как сложилась твоя жизнь как педагога и как концертирующего музыканта?

– Вначале у меня были просто частные ученики, чему я очень рада, потому что я многому научилась. Учиться необходимо на подопытных кроликах. А потом меня пригласили в школу Корто, которая очень престижна. Она славится фортепианной кафедрой, которая даже сильнее, чем в Парижской государственной консерватории.

В этом смысле мне очень повезло. Я отдалась педагогике со страстью. Наверное, во мне взыграла папина жилка. Она есть точно! Я это очень люблю делать и, надеюсь, умею, судя по результатам. Я вожусь с учениками с утра и до ночи. Без этого невозможно, если ты не вкладываешь всего себя. Это отбирает очень много времени от моей концертирующей жизни, которую я сократила.

Хотя сейчас опять концертов становится больше. Появился наш дуэт с Артуром, у нас большие планы. Я учу огромное количество новой камерной музыки, которую я очень люблю и которую продолжаю играть.

– Любовь к камерной музыке ты впитала, если перефразировать, «с молоком папы»!

– Наверное, кому-то приходит в голову мысли: «Вот они нашли такую нишу и теперь этим пользуются». Как если у кого-то из нас не получается сольная карьера, то будем соединяться в дуэт.

Я не умею строить свою карьеру. Я не стремлюсь к этому, но камерное творчество на двух роялях – это тоже камерная музыка и это жутко интересно, когда совпадаешь. Вот ты послушаешь нас и сам скажешь, что думаешь по этому поводу. Камерное творчество для двух роялей – это очень интересно. Мы обожаем это делать. У нас масса планов, мы записываем диски. В общей сложности у меня концертов немного – около ста в год.

– Это, по-твоему, мало? Владимир Фельцман сократил число концертов до пятидесяти.

– Я его прекрасно понимаю. Мы вынуждены сокращать число концертов. Не потому, что у нас так много предложений. Концертов не хватает все музыкантам, если ты не один из пяти «топовых», но мы вынуждены сокращать концерты. Мы уже начали это делать. Нам с Артуром нужно каждый месяц учить сольную программу для нашего дуэта. Сейчас нас пригласил оркестр Темирканова, и мы очень рады: для меня как для музыканта это очень важно.

– Сам факт приглашения выступить с таким оркестром, как Заслуженный коллектив республики, это уже говорит о многом. Да и сама магия Большого зала Петербургской филармонии много значит.

– Безусловно! Залы там замечательные – и Малый зал тоже. Год назад в нём состоялся наш первый концерт как дуэта с произведениями Чайковского и Аренского.

Артур ещё и композитор – он делает транскрипции. Он сделал транскрипцию для двух фортепиано «Франчески да Римини» Чайковского, её только что напечатало издательство «Юргенсон». В прошлом году у нас была такая программа: Две сюиты Аренского, «Франческа», «Щелкунчик». Это была премьера нашего дуэта в Питере. Выступление с оркестром Темирканова состоится через год. Программа интересная. Мы будем исполнять Концерты для двух роялей с оркестром: Моцарта и современного композитора Виктории Борисовой-Олас. А также их симфонии – Моцарта и Борисовой-Олас.

Виктория Борисова-Олас очень талантливый человек, закончила Московскую консерваторию как композитор, вышла замуж, уехала на Запад и стала там известна, особенно в Германии. Её играют там очень много. Нам предложили исполнить эту программу. Мы сначала испугались такого соседства. Когда познакомились с партитурой, то поняли, что это действительно хорошая музыка. Я очень рада, что мы будем играть современную музыку.

– Тем более такую, которую можно слушать!

– Вот именно! Если говорить о нашем дуэте, то мы записали на диск переложение для двух роялей «Франчески да Римини» Чайковского, сделанное Артуром. Год назад он закончил переложение для двух роялей «Ромео и Джульетты» Сергея Прокофьева. Это сюита для двух роялей, совершенно не основанная на сюитах Прокофьева. Артур работал по партитуре. И в конце ноября мы записываем эту сюиту на «Мелодии».

Для «Мелодии» мы будем первыми ласточками оригинальной записи после 1992 года: до этого они занималась переизданиями. Мы будем писать в Доме звукозаписи. Эту программу мы никогда не играли в больших городах России. Мы играли её в Клину (в концертном зале Дома-музея П.И. Чайковского) и во Франции. Будем писать наше переложение «Ромео и Джульетты» и Бернстайн «Вест-Сайдская история», переложение «Золушки» Прокофьева.

– А сольные программы у тебя сохранились?

– Конечно, сохранились. Последнее, что я очень любила играть и записала диск, – это Шуберт.

– Шуберт очень непростой, если не сказать коварный композитор!

– Я думаю, у всех артистов это бывает: вдруг накатывает – и ты знаешь, что можешь играть Шуберта! Просто в один момент приходит какое-то осознание, что ты не только можешь, но ты просто обязан его играть. И ни в коем случае нельзя поддаваться, если тебя просят в это время, например, сыграть этюды-картины Рахманинова. Конечно, ты их сыграешь, но как? Я человек капризный, но мне везёт – я могу выбирать.

Кстати, о роялях. В Байрёйте еще со времён Листа существует фабрика роялей, называется Штайнграбер. Эта фабрика уникальна тем, что каждый рояль ручной работы – от и до. Это очень ценно. Эта фабрика не нуждается в рекламе, это люкс, рояли стоят очень дорого, они делают в год буквально 4-5 инструментов – и всё. Вот там я и записала Шуберта. Я, как патриот своей страны, мечтаю о том, чтобы московская публика услышала этот рояль. Кстати, в Интернет есть моя запись сонаты Шостаковича на рояле Штайнграбер.

За последние 20 лет у меня появился фестивальный опыт: я сделала несколько фестивалей как артистический директор. Не буду сейчас рассказывать, это займёт много времени, но было много интересного. И как фортепианный дуэт мы основали фестиваль – в этом году был первый фестиваль «в Замках на Луаре», который включал всего четыре концерта.

Я пригласила прекрасного альтиста Жерара Коссе, это наш французский Башмет. Он уникальный альтист, мы знакомы много лет. Были русские музыканты: Татьяна Самуил, скрипачка, живёт сейчас в Бельгии, был мой сын Митя Берлинский, виолончелист, ему сейчас 24 года. Но основой был наш дуэт. Звучало много камерной музыки.

В Москве у нас состоится концерт 8 октября под названием «Богемное настроение». Это целое действо. История очень простая – сначала мы решили, что нужно нам сыграть «Карнавал животных» Сен-Санса не в оркестровой, а именно в оригинальной версии. И нам сразу стало понятно, кто должен читать текст! Не ради рекламы, а потому, что Жерар Депардье феноменально это делает (когда он сбрасывает свои маски и перестаёт быть «enfant terrible»). Мы уже с ним репетировали, и это потрясающе.

Текст Франсиса Бланша, которого в России никто не знает, перевела замечательная русская переводчица Ольга Медведкова, которая сейчас живёт в Париже. Этот текст на русском языке будет транслироваться на двух экранах, и в виде брошюры будет подарком зрителям. Но читать его Депардье будет на французском. Идея началась с этого.

А потом, поскольку это наш двухрояльный концерт, то немедленно всплыл «Вальс» Равеля в авторской версии для двух роялей. Ещё будет «Послеполуденный отдых фавна» Дебюсси, в котором будет танцевать потрясающий Сергей Полунин. Он делает свою хореографию, специально для этого концерта. Это будет совершенно уникальное действо, которое стоит увидеть.

Ещё мы будем играть «Матушку-гусыню» Равеля и «Каприччио» Пуленка на темы из «Бала-маскарада» Верди. Музыканты великолепные, и мы рады, что будем делать это вместе.

Хочу сказать, что это риск. Было сложно убедить организаторов заняться этим концертом. Что касается участников, то они согласились сразу. Мне повезло, что я нашла этих людей. Но наши самые известные классические организации испугались и сказали, что они этого делать не будут.

Я благодарна моим организаторам из «Art-brand»: если бы не они, этого концерта в Москве просто бы не было. Это удивительный менеджмент, которого я не знала никогда. Они в прошлом году сделали очень интересный фестиваль немецкой камерной музыки в зале Геологического музея, где, кстати, стоит непривычный для России рояль фирмы «Fazioli». Я очень рада, что мы с ними не просто познакомились, но и подружились – и они взяли на себя этот риск.

Скоро наш фортепианный дуэт будет играть на «Декабрьских вечерах». Будем исполнять «Весну священную» Стравинского, сочинения Бриттена и Лютославского, чьи столетия со дня рождения отмечаются в этом году.

– Какие ваши творческие планы помимо сказанного?

– Во-первых, конечно, я играю Шостаковича. Это моя специализация. Вообще, в плане сольного Шостаковича я раскрылась именно во Франции, и моя дежурная программа – это 24 Прелюдии (без фуг) и Вторая соната, которую я обожаю. У Шостаковича есть собственные фортепианные переложения его балетов, я их очень люблю.

Я дружу с Ассоциацией Дмитрия Шостаковича, база которой находится в Париже. Последние два-три года пришёл ещё Шуберт. Не так давно был Шуман. Я имею в виду «Крейслериану», «Симфонические этюды», «Карнавал», но Венский. А вообще никогда не переставала любить Скрябина и Метнера.

– К сожалению, Метнера у нас почти не играют.

– Неужели у вас тоже его мало играют? Пару лет назад у меня был сольный концерт «Русские сонаты», и там звучал Метнер, заканчивался концерт Второй сонатой Шостаковича. Очень люблю Четвёртую сонату Вайнберга, которая посвящена Гилельсу. Его сейчас стали много играть в Англии. И Метнера тоже много играют в Англии.

Моя любовь к Метнеру идёт от моего профессора по Московской консерватории Михаила Воскресенского и его ассистентки Елены Кузнецовой. Это метнеровская ветка. Мы устраивали вечера из сонат Метнера. Очень люблю Мясковского. Обожаю играть фортепианные миниатюры. Это специальный жанр, очень трудный. Я в 2003 году записала целый диск Глинки. Люблю его малоизвестные маленькие пьесы, и Чайковского тоже.

– Что касается миниатюр Глинки, Чайковского, их редко исполняют. И далеко не все они у Чайковского интересны. Если только их не играет Плетнёв.

– Если любишь – знаешь, как с этим обращаться.

– Твоя карьера на концертной эстраде началась с того, что ты переворачивала ноты Святославу Рихтеру. Это уже о многом говорит.

– Да, это самое главное, что было моей базой в жизни. Мы учимся у своих педагогов, и спасибо им за это. Я никогда не забуду своих педагогов. И Анну Павловну Кантор, и Михаила Сергеевича Воскресенского, и других, всегда буду благодарна, но я не всегда была верной ученицей – и изменяла многим. Считаю, что это надо делать иногда.

Конечно, даже переворачивать ноты Рихтеру – это школа! Это судьба, и мне очень повезло, что Святослав Теофилович не просто взял меня под своё крыло. Он делился со мной многими мыслями. В нём абсолютно не было того, чтоб он ощущал себя звездой. Или ненасытного чувства славы. Рихтер был абсолютно лишён зависти, был Человеком высокого уровня. Я могу это утверждать с позиции своих пятидесяти лет жизни – и потому, что у меня большой опыт общения с известными музыкантами. Это уникальное явление природы вообще, и в музыке, в частности! Он был чистейшим музыкантом.

Есть разные мнения о Рихтере, особенно в музыкантских кругах. Существуют люди, которые хотели бы войти в этот, как они говорили, «рихтеровский клан», но не смогли по каким-то причинам. Есть люди, которые всю жизнь доказывают, что «я с ним рядом сидел, ел, пил и так далее» – я никогда этого не понимала. Для каждого он останется своим.

Знаешь, я в молодости никогда не играла «Картинки с выставки», потому что педагоги говорили, что это очень трудно. И уже во Франции я решила их сыграть. Выучила эти «Картинки…» – оказалось, что это очень просто. Я помню, с каким удовольствием их играл Рихтер, как конфеты вкусные кушал. И он мне очень помог, невероятно!

Я, конечно, играю совершенно по-своему, но я всегда чувствую, что он где-то рядом. Рихтер был великий педагог. Сколько я сидела на его репетициях – с «бородинцами», например, с Юрой Башметом, со многими музыкантами, мы с ним играли в четыре руки. Ну казалось бы, кто я такая – 22-летняя девчонка! Он никогда не навязывал своё мнение, не давил, не диктовал – и именно поэтому с ним все музыканты раскрывались.

Я думаю, что мы ещё не понимаем до конца, чтó Рихтер для нас сделал; думаю, что он недостаточно вспоминаем сегодня. Жизнь бежит очень быстро, все заняты своими делами, карьерой – время такое, я понимаю! Но надо вспоминать его как можно чаще. Скоро его юбилей, и я надеюсь, что эта дата не останется незамеченной.

– Расскажи подробнее о твоей педагогической работе.

– Когда меня спрашивают, что такое «русская школа», работаю ли я по принципу русской школы, – я говорю, да, конечно же, это база, это основа. Я из России. Но когда я начинаю с кем-то работать, преподавать, я руководствуюсь не тем, что написано в книгах великих педагогов (как надо учить играть на рояле), а «потрохами», что называется, индивидуальностью каждого ученика.

В каждого ученика нужно сначала влезть с потрохами и стать им самим. Потому что есть педагоги (и мы все это знаем), которые очень удачливы именно как педагоги. Они штампуют лауреатов, похожих друг на друга как две капли воды. И действительно: это работает.

И во Франции тоже есть такие педагоги, очень известные. И ты уже знаешь: если ты к нему пойдёшь учиться, он из тебя что-нибудь сделает, и даже известно что. Но все будут похожи один на другого.

– Позволь привести антипример: Яков Флиер – у него были такие абсолютно разные ученики, как Владимир Фельцман и Михаил Плетнёв.

– Совершенно верно! Я считаю, что в педагогике надо исходить из того, чтó собой представляет ученик. Нужно всегда попробовать доставить ученику счастье! Пусть он не может сыграть на уровне великого виртуоза – технически не все смогут играть одинаково быстро или громко. Но если его индивидуальность при этом раскрывается – значит, мы победили.

Когда в процессе обучения что-то трансформируется, и я вижу его глаза, когда он понимает, чтó он делает, что он понимает, чтó происходит, и уходит счастливый или жутко несчастный, потому что не получилось, – это и есть педагогика. Ведь потом, когда они уходят от нас, они должны сами разбираться в том, что делают.

А если ты даёшь им готовый рецепт, как надо варить суп, что они дальше-то будут делать? Они так и будут один и тот же суп варить? Я вспоминаю своего папу, который всегда говорил, что многому научился от своих учеников. И это совершенно нормальный обмен.

– Педагогическая практика очень интересна сама по себе. И она много даёт самому педагогу. Когда играешь сам, то многое происходит на базе интуиции, ты не формулируешь. А когда преподаёшь, ты обязан вербально изложить концепцию. Приходит более глубокое понимание.

– Ты абсолютно прав! И как следствие, это положительно отражается на художественном качестве учителя. Я стараюсь адаптироваться к каждому ученику и вытащить из него то лучшее, что в нём есть как в музыканте. Иначе я просто не умею. У меня нет точного ключа, как сыграть первый этюд Шопена или второй! Каждый музыкант должен его играть как он чувствует и как он может.

– Какие у тебя планы на обозримое будущее?

– У меня есть наброски разных программ, я их тебе пришлю по почте. Интересного очень много – времени не хватает! Не хочется отказываться и от того, и от другого. И без камерной музыки я не могу. В последнее время очень хочется играть Баха – время пришло! Какие- то сонаты Бетховена, но не все. Какие-то я записала – № 30, ор. 109, № 31, ор. 110, которую я очень плохо сыграла и, наверное, не буду больше играть.

– А 29-ю «Хаммерклавир»?

– Вот! Ты правильно спрашиваешь! Никогда не играла, но хочу. Я очень люблю создавать какие-то программы, объединённые общей идеей. Я фестивальный человек. Я люблю карнавал.

Беседовал Владимир Ойвин.
Текст подготовила Олеся Соснина.