Тимофей Андрияшенко: «Стараюсь объединить руки и актёрское мастерство русской — и мелкую технику западной школы»

XII Международный конкурс артистов балета и хореографов, проходивший в Москве с 10 по 19 июня 2013 г. при общем высоком техническом уровне участников не выявил каких-то особо ярких звёзд.

Тимофей Андрияшненко, лауреат XII Международного конкурса артистов балета и хореографов в Москве, 2013 г.

Тимофей Андрияшненко, лауреат XII Международного конкурса артистов балета и хореографов в Москве, 2013 г.

Исключение — Тимофей Андрияшенко, получивший золотую медаль в младшей группе солистов и представлявшего Латвию. Он учился в Рижском хореографическом училище.

Последние три года, после того, как в 2009 году получил второе место на конкурсе в Сполето, Тимофей получил возможность бесплатно обучаться в итальянской Академии русского балета бывшей русской балерины Ирины Кашковой в Генуе (провинция Перуджа), где обучение стоит 16 тысяч евро в год. В этом году он Академию закончил.

Параллельно Тимофей учится в общеобразовательном лицее в Генуе, который заканчивает в будущем году. В 2011 году Андрияшенко там же на конкурсе в Сполето получил Гран-при. Корреспондент «Classica FM» взял интервью у золотого лауреата XII московского балетного конкурса.

Владимир Ойвин: Расскажи свою историю: как ты начал заниматься балетом? Кто был инициатором этого?

Тимофей Андрияшенко: Честно говоря, инициаторами были мои родители. Это было чем-то вроде наказания. Я довольно-таки плохо учился в школе, оценки были, мягко говоря, не очень хорошими и папа мне сказал, что если я плохо закончу учебный год, четвёртый класс, то меня отправят в балетное училище.

Для меня в тот момент это воспринималось как самое страшное наказание, которое я мог себе представить, потому что балет мне казался чем-то вообще непонятным, как это воспринимают простые люди. Я тогда очень расстроился. (Ещё в детском саду, с четырёх лет, танцевал в ансамбле народного танца и выступал на фестивалях – В.О.).

Но у тебя должны были быть данные, чтобы тебя туда взяли?

– Да. Мы поехали в училище, я сдал экзамены, и меня взяли в первый балетный класс. Так всё началось.

– Когда стал заниматься, ты перестал воспринимать это как наказание? Когда почувствовал вкус к танцу?

– Наверное, в классе втором, когда мы начали выходить как солдатики в «Щелкунчике» на сцену Латвийской национальной оперы. Это были буквально 30-40 секунд, но всё равно это было чувство, полное эмоций.

– А когда стал смотреть балет?

– Честно говоря, начал смотреть не очень сразу. Классе в третьем – четвёртом.

– Что из балетного репертуара произвело наиболее сильное впечатление?

– Сначала, конечно, «Щелкунчик», потому что это история легко понимаемая ребёнком и очень весёлая, активная. И в то же время и трагические элементы присутствуют. Я часто смотрел этот спектакль как фильм – и переживал всё новые чувства, открывал для себя разную технику, разные движения, элементы.

– А когда оценил «Жизель»?

– Честно говоря, от начала и до конца я «Жизель» никогда на сцене не видел. Только на видео. До сих пор мне это не очень интересно.

– Даже танцуя сцены или вариации Альберта?

– Да.

– Любопытно… Как удаётся создать образ, если не знаешь весь балет целиком?

– Ну, на видео я его видел целиком.

– С кем?

– С моим преподавателем Андреем Румянцевым. Это было уже в Италии.

– А он какое училище заканчивал?

– Тоже Рижское хореографическое училище.

– В каком ты сейчас классе?

– Я только что его закончил.

– Где собираешься продолжить обучение?

– Это посмотрим. Точных планов нет.

– Но продолжать учёбу будешь?

– Надеюсь.

– А какие есть варианты?

– Вариантов много. Не хочу открывать тайны.

– Так или иначе, но у тебя русская школа балета. Ты уже успел поучиться в Италии. Насколько тамошняя школа отличается русской школы?

– Это точно не объяснить, но разница замечается. Это как смотришь на человека русской внешности и на человека итальянского или немецкого происхождения. Ничего толком сказать не можешь, чем они отличаются, но разница заметна.

– Русская школа ассоциируется с широкими, крупными движениями, с кантиленой. А европейская больше внимания уделяет мелкой технике.

– Это правда. В хореографии Бурнонвиля это особенно чувствуется.

– У нас пытаются освоить эту технику, но не очень успешно. Никак не могут её освоить. Мелкая техника весьма коварна. Ты занимался ею в Италии специально?

– Это правда. Занимался. Я показывал вариации Джеймса из второго акта «Сильфиды» Бурнонвиля.

– Что тебе интереснее: масштабная, широкая русская школа или более изящная западная школа?

– Вы знаете, золотая середина. В итальянской или французской традициях большое внимание уделяется работе стоп. Я стараюсь освоить и объединить руки и актёрское мастерство русской школы, и мелкую технику западной школы.

– Ты пытаешься синтезировать обе школы?

– Да, вы совершенно правы,

– Обучение в Италии платное?

– Да, платное.

– Кроме учёбы ты планируешь как-то выступать?

– Конечно. Это и гала-концерты, это могут быть и отдельные спектакли в разных театрах и итальянских, в вообще европейских.

– Концертный репертуар у тебя уже есть?

– Конечно. Помимо конкурсного репертуара, у меня есть ещё вариации из «Пахиты» и гран-па, потом есть монобалет «Маленький Пан». Мифологический сюжет; хореография, кажется, Патрика Дюпона. Это современный хореограф, середины ХХ века.

– Какие у тебя отношения с современной хореографией?

– Я уважаю современный танец: это очень нелегко. Я это понял на себе, сам попробовал. Фрагмент современного танца, который я танцевал на конкурсе, мне поставили специально для конкурса. До этого я никогда не танцевал современной хореографии. Было очень сложно влиться в стиль современной пластики, мягкого корпуса, рук – вообще всё наоборот.

– Тебе не кажется, что если классический балет был, в основном, женский, а роль мужчины была в значительной степени второстепенной и порой чисто технической – поддержки, помощь при вращениях, а вариации придумывались для того, чтобы дать передышку балерине, – то в современной хореографии больший акцент делается на мужскую партию?

– Я бы не сказал, что больший акцент делается на мужской танец.

– Нельзя не видеть, что мужские партии сложней.

– Да, может быть. С другой стороны мы, мужчины, не танцуем на пуантах, мы не должны быть наверху и бояться за партнера, чтобы он нас удержал. У каждого пола есть свои сложности и особенности.

– Но очевидно, что мужской танец очень усложнился и стал намного интереснее.

– Это правда.

– В современной хореографии, когда я её смотрю, мужской современный танец намного интереснее женского. Чисто технически.

– Конечно, вы правы.

– Тем более у мужчин есть стимул танцевать. Они выходят на первый план. А что бы ты хотел сейчас подготовить в концертных номерах?

– Мне очень нравится партия Нарцисса. Я видел её на видео, и она мне очень понравилась.

– На чью музыку это поставлено?

– Не помню. (Имеется в виду номер «Нарцисс и Эхо», поставленный Касьяном Голейзовским на музыку Н. Черепнина – В.О.)

– Какое у тебя впечатление от конкурса? Ты что-нибудь видел?

– Видел мало, потому что не люблю смотреть других участников. Даже если я нахожусь за кулисами, чисто автоматически – не смотрю на их выступления. Стараюсь концентрироваться на себе. Просто слушаю аплодисменты после их выступлений. Я видел больше старшую группу.

– И всё-таки твоё общее впечатление от уровня конкурса?

– Очень высокий.

– В программу введён характерный танец. А как ты к этому относишься?

– Он помогает раскрепоститься на сцене и показать то, что глубоко сидит в нас, не по принуждению.

Беседовал Владимир Ойвин.