Владимир Фельцман: «Это был хороший раунд»

Фестиваль, посвященный 100-летию со дня рождения профессора Московской государственной консерватории им. П.И. Чайковского Якова Флиера проходил 20 и 21 октября 2012 года в Большом зале консерватории.

В них приняли участие ученики прославленного пианиста, в том числе Владимир Фельцман. Подробную биографическую справку о музыканте мы опубликовали 21 октября, приведённое ниже интервью скомпоновано из двух, данных Владимиром Фельцманом в марте 2008 и в июне 2012 гг. корреспонденту «Сlassica.FM» Владимиру Ойвину.

vladimir-feltsman

Пианист и дирижёр Владимир Фельцман.

Владимир Ойвин: Когда ты начал заниматься музыкой?

Владимир Фельцман: Насколько помню, лет в шесть, что-то выстукивал пальцами на пианино. Мой первый учитель – мама. Потом много лет моим педагогом в ЦМШ был Евгений Михайлович Тимакин.

Владимир Ойвин: Мама тоже была музыкантом?

Владимир Фельцман: Да, причём очень хорошим – играла на рояле. И мама, и папа учились в консерватории.

Владимир Ойвин: Мама консерваторию окончила?

Владимир Фельцман: Они оба проучились только по два года и не окончили консерваторию, потому что началась война.

Владимир Ойвин: А в какой консерватории и у кого учились родители?

Владимир Фельцман: Они оба учились в Московской консерватории. Хотя мама родом из Новосибирска. У кого училась мама – не помню. Она училась на дирижёрско-хоровом факультете. Отец учился на композиторском у Виссариона Шебалина.

Владимир Ойвин: Расскажи о твоих занятиях с Тимакиным.

Владимир Фельцман: Это был великий, гениальный учитель! Я обязан ему очень многим – он просто научил меня играть на рояле. Он учился у Игумнова, как и Флиер, так что у меня игумновская школа. Игумнов у Зилоти, Зилоти у Листа, Лист у Черни, Черни у Бетховена – неплохая традиция. У Тимакина кроме меня учились Михаил Плетнёв, Иво Погорелич, Екатерина Новицкая, Валерий Камышев, Евгений Могилевский и так далее. Этот великий учитель воспитал целую плеяду хороших музыкантов. Он несколько лет назад умер.

Владимир Ойвин: А почему он не преподавал в консерватории, а только в ЦМШ?

Владимир Фельцман: Это я не могу сказать. Он очень здорово учил подростков и, по-моему, был очень счастлив своим положением, никуда не стремился. Он был очень скромным человеком. У него поначалу складывалась неплохая карьера, но когда началась война, он записался добровольцем и отшагал всю войну. После этого, естественно, уже речи о профессиональной пианистической карьере и быть не могло.

Владимир Ойвин: Влиял ли твое музыкальное воспитание отец, когда ты формировался как музыкант? Отец очень известный композитор, но совершенно в другой – в эстрадной сфере, а не в академической, к которой готовился ты.

Владимир Фельцман: В общем, я не вижу прямого влияния, потому что у него была своя сфера интересов.

Владимир Ойвин: А косвенное?

Владимир Фельцман: Если только влияние, что дом был полон музыки. У нас всегда бывали и певцы, и музыканты. Он играл, пели его музыку и так далее. Но это влияние окружения – косвенное. Учила меня мама, и ее влияние на меня было большее. Если говорить о влиянии, то на меня очень сильно и очень многие годы влиял Большой зал консерватории, потому что я ходил на сотни, может быть тысячи концертов, с самого раннего детства как я себя помню. И все эти годы я многому учился через то, что я там слышал.

Владимир Ойвин: Расскажи немного о своих консерваторских годах, о влиянии, которое на тебя оказал Яков Владимирович Флиер.

Владимир Фельцман: Флиер – замечательный учитель. У него был очень сильный класс. Влияние учителя, кроме того что он показывает и говорит по профессии, в том, что он собой сам представляет.

Владимир Ойвин: Как личность, не только как музыкант?

Владимир Фельцман: Да, как личность. Флиер не был высокоинтеллектуальным человеком. Он был не учёным-музыковедом, а практиком и у него был изумительный инстинкт, прямая реакция на музыку. Это он и передавал своим ученикам. Он с каждым учеником работал по-особому. У него не было какого-то такого одного и того же подхода ко всем. Но это у него происходило, опять-таки, не ментально, не интеллектуально, но как реакция на контакт с каждым из учеников, с которыми он работал. Так, как было нужно работать именно с этим учеником.

Владимир Ойвин: Это понятно, потому что у него были такие разные ученики. Допустим, ты и Плетнёв.

Владимир Фельцман: Ну да, разных учеников, естественно, он и учил по-разному. Ну что ещё можно сказать об учителе, кроме как слова благодарности.

Владимир Ойвин: Когда я слушал твое исполнение Третьего концерта Рахманинова, я вспоминал, как когда-то его играл Яков Владимирович.

Владимир Фельцман: Да, он замечательно его играл. Я помню уроки с ним. Я выучил этот концерт, когда мне было 17 лет, и первый раз играл его на классном вечере в Малом зале консерватории, а Флиер сидел за вторым роялем.

Владимир Ойвин: Аспирантуру ты тоже у него заканчивал?

Владимир Фельцман: Да, я закончил у него аспирантуру. И год спустя Флиер умер.

Владимир Ойвин: А композиторские гены в тебе никогда не взыгрывали?

Владимир Фельцман: Честно говоря, нет. Я всегда отвечаю на это, что и без меня есть достаточно много плохой музыки – не хочется добавлять ещё.

Владимир Ойвин: Но почему обязательно плохую. Твой папа в своём жанре пишет хорошую музыку.

Владимир Фельцман: Я говорю не о папе. Ты же меня спрашиваешь обо мне. Единственное, что я сочиняю – это каденции к концертам Моцарта. Если нет авторских, то я что-то придумываю сам. Вот максимум того, что я делал.

Владимир Ойвин: Как складывалась твоя музыкальная карьера после окончания консерватории?

Владимир Фельцман: Я в 19 лет, будучи на втором курсе, съездил на конкурс в Париж и получил Гран-при на конкурсе Маргариты Лонг.

Владимир Ойвин: Это какой год?

Владимир Фельцман: 1971 год. После этого мне как всем, дали ставку, я стал играть через «Союзконцерт». «Госконцерт» («Союзконцерт» организовывал гастроли по СССР а «Госконцерт» организовывал гастроли за границей. В.О.) для меня был закрыт с самого начал – причина это малоинтересная, об этом вообще скучно говорить одно и то же. Вот такая карьера – я немало играл по Союзу, особенно много в Ленинграде.

Пытался учить новый репертуар – это мне стало понятно, когда я приехал из Парижа после конкурса. Я сразу мог бы начать выступать, но я год не играл, и вообще не взял ни одного концерта. Учил и учил новый репертуар. Были многочисленные примеры, когда люди приезжали после конкурсов и начинали играть, а у них в активе одна сольная программа и два концерта с оркестром и всю жизнь после этого они и играют это же самое. А мне было понятно, что надо иметь репертуар побольше.

Владимир Ойвин: Больший репертуар только в области признанной классики или тебя интересовала и современная музыка?

Владимир Фельцман: Меня всё интересовало. Надо иметь основу репертуара, чтобы потом иметь уже базу и прыгнуть дальше. Потом, начиная 1979 года, я на восемь лет оказался в отказе. Все эти восемь лет пытался уехать. Эти восемь лет, понятно, были не очень простыми. Но была в этом и положительная сторона. За эти восемь лет у меня было очень много свободного времени, и за это время я набрал довольно серьёзный репертуар. И когда меня, в конце концов, выпустили, то у меня никаких проблем с репертуаром не было.

Владимир Ойвин: В эти годы отказа, насколько я помню, Шнитке посвятил тебе фортепианный концерт?

Владимир Фельцман: Не концерт, он был написан для Крайнева. Я его играл уже после Володи. Альфред написал для меня сонату, когда я уехал. В 1988 году он приехал в Штаты, тогда состоялась его мировая премьера. Я организовал первый авторский концерт Шнитке в Metropolitan Museum в Нью-Йорке, в котором среди разных его произведений первый раз была исполнена соната, которую он мне посвятил.

Владимир Ойвин: У Шнитке кажется три фортепианные сонаты? Кому посвящены остальные две?

Владимир Фельцман: Юстусу Францу и его жене Ирине, но моя – первая.

Владимир Ойвин: Кого, кроме Шнитке, ты можешь назвать среди современных композиторов, которые тебя интересуют?

Владимир Фельцман: Сильвестров, Волконский, Виктор Кисин – он самый молодой, моего возраста, немножко моложе меня.

Владимир Ойвин: Он никакого отношения к Евгению Кисину не имеет?

Владимир Фельцман: Никакого.

Владимир Ойвин: Откуда он?

Владимир Фельцман: Он из Ленинграда, учился в консерватории, написал почти тридцать лет тому назад замечательную диссертацию, как маленькую книгу о Чарльзе Айвзе – лучшее, что написано на русском языке о нём. Виктор эмигрировал в Европу. Уехал из России приблизительно лет 19 тому назад. Сейчас у него успешная карьера. Он преподает, его сочинения играют Кремер, Башмет. Я через San Francisco Symphony заказал ему пьесу. Он один из тех композиторов, которые мне лично очень интересны и чьё качество музыки очень высокое.

Владимир Ойвин: А из западных авторов – Мортон Фельдман или ещё кто-нибудь?

Владимир Фельцман: Мортона Фельдмана я знаю, да, я как бы в курсе всех этих дел.

Владимир Ойвин: Не играешь его?

Владимир Фельцман: Нет, Фельдмана я не играю. Я всё примериваюсь к «Конкорд-сонате» Айвза, это очень серьёзное произведение – всё ещё руки не доходят, но я надеюсь, что удастся её выучить.

Владимир Ойвин: Но, Айвза трудно назвать современным.

Владимир Фельцман: Согласен, конечно.

Владимир Ойвин: Я имею виду из ныне живущих или недавно ушедших?

Владимир Фельцман: Я лично ничего не играл. Играл вот проект, который назывался «Masterpieces of the Russian Underground» – Шедевры русского подполья, который был представлен в 2003 году. Я это придумал для Линкольн-центра. Там в формате трёх концертов звучала музыка от Шостаковича до наших дней, до Виктора Кисина.

Владимир Ойвин: И кто там был представлен?

Владимир Фельцман: Три концерта – четырнадцать разных композиторов. Там была камерная музыка.

Владимир Ойвин: Все программы были исполнены целиком тобой?

Владимир Фельцман: Нет, там были разные музыканты, была камерная музыка, трио, сонаты, немножко сольного рояля. Я просто придумал эту программу.

Владимир Ойвин: А кто там исполнялся кроме Шостаковича?

Владимир Фельцман: Первая программа – был Шостакович, Вайнберг, Уствольская, Шнитке – это назывался русский экспрессионизм от Шостаковича до Шнитке. Вторая программа была «Songs of Innocence Experience» из Блейка – «Песни опыта и невинности». Там был Волконский, Каретников, Денисов – это серия – первое отделение. Потом как бы новая волна – это Сильвестров и Кисин – второе отделение. И третья программа была – «Зеркало в зеркале» (Mirror in the Mirror) – там была музыка Пярта, Губайдулиной, Караева, Канчели и Заграбяна. Вот таким был проект.

Владимир Ойвин: А ты следишь вообще за современной музыкой сейчас?

Владимир Фельцман: Ну, постольку, поскольку это приходит в поле моего зрения.

Владимир Ойвин: Когда ты приехал в Соединённые Штаты, первый концерт у тебя был сразу в Карнеги-Холл?

Владимир Фельцман: Первый концерт у меня был в Белом доме.

Владимир Ойвин: Я имею виду первый публичный концерт.

Владимир Фельцман: Первый публичный концерт был в Карнеги-холл.

Владимир Ойвин: Как ты считаешь, твоё длительное затворничество и все эти эпизоды с подпиленными струнами на концерте в Американском
посольстве и всякие другие – оказали ли помощь?

Владимир Фельцман: Оказали помощь – безусловно, естественно. Это реально…

Владимир Ойвин: Вряд ли, наверное, ты бы без этих обстоятельств получил тогда Карнеги-холл?

Владимир Фельцман: Нет, я бы получил Карнеги-Холл, потому что у меня было приглашение играть в Карнеги-Холл еще в конце 70-х годов. Никаких сомнений по этому поводу нет. Была холодная война, были какие-то там идиотские вещи, сделанные Советской властью по отношению ко мне – это просто дало дополнительную рекламу.

Владимир Ойвин: Первый толчок.

Владимир Фельцман: Да, реклама никогда никому не мешает. Тем не менее, на этой рекламе и на первом толчке далеко не поедешь. Надо оттолкнуться, но потом надо всё-таки выходить и играть.

Владимир Ойвин: Надо подтверждать ожидания. Как складывается сейчас твоя концертная жизнь? Сколько концертов ты примерно играешь?

Владимир Фельцман: По-разному. Все складывается вполне нормально – играю, дирижирую, делаю записи, учу. Последние несколько лет я делаю записи с английской компанией Nimbus. У нас очень хорошие, приятные отношения. Я пару раз в год езжу в Англию и записываю диски, которые имеют успех, премии и т.д. В планах на ближайшие четыре – пять лет выпустить всю мою дискографию – это около 40 дисков.

Владимир Ойвин: В их число войдут только инструментальные фортепианные программы или и дирижёрские тоже?

Владимир Фельцман: Только сольные и фортепиано с оркестром. Пока что у меня нет чисто дирижёрских записей. Сейчас я играю и дирижирую, но без записей. Есть телевизионные записи. Скажем, я играю с «Виртуозами Москвы» или дирижирую «Cosi fan tutte» в Мариинском театре, но это не записи на CD, а видео записи. Из фортепианных записей в последнее время вышли все вальсы Шопена с его экспромтами, а до этого вышли баллады Шопена, фантазии и полонез фантазия, выходят Дань Скрябину, вышли Дань Рахманинову и Чайковскому. Плачу свои долги в дань уважения великим русским авторам.

Записал несколько месяцев тому назад последний диск Баха. Там вещи, которые я не записал ранее – трёхголосные инвенции, шесть маленьких прелюдий и четыре дуэта. С этой записью будет записан весь клавирный Бах. Получится шестнадцать дисков, которые они выпустят. Кроме того, записал Листа довольно интересный диск, который называется «Benediction de Dieu» – «Благословение божие», так называется пьеса из его цикла «Iharmonie religieuse» – «Религиозные гармонии». Туда входят пьесы, которые играют довольно редко, некоторые поздние работы. Мне нравится записываться – это мне в радость и приятно, всегда нравилось, как ты помнишь, я получаю удовольствие от этого и рад тому, что сейчас нашлась компания, с которой удобно работать.

Владимир Ойвин: Ты записываешься именно в студии?

Владимир Фельцман: У них студия под Лондоном, такое место – Mомос, на границе с Уэльсом. У них замечательный концертный зал и студия с прекрасным роялем, с очень хорошей аппаратурой и звукорежиссёр – мой партнёр, с которым я работаю – Адриан Фама, прекрасный музыкант с очень хорошими ушами и с ним очень легко работать. Могу дать тебе пример, что в последний раз, когда я там был, это было, по-моему, в конце мая, я записал за три дня три диска. Довольно быстро для шестидесятилетнего дедушки.

Владимир Ойвин: Я спрашиваю потому, что некоторые, например Григорий Соколов, сейчас практически не записываются в студии, а пишут только живые концерты, а ты живые концерты пишешь?

Владимир Фельцман: У каждого артиста есть свои примочки и замочки. У меня есть несколько «живых» дисков – вот «Гольдберг-вариации» Баха, скажем, или Третий концерт Рахманинова с Плетнёвым за пультом. То есть, если выходит так, что твой хороший концерт записали, то, конечно же, а почему нет? Всё имеет смысл.

Владимир Ойвин: Это что касается записей, а что касается твоей концертной жизни? Сколько сейчас раз ты играешь в год?

Владимир Фельцман: В этом году я играл мало – концертов двадцать пять – тридцать. В следующем году будет больше. Трудно сказать – то пусто, то густо.

Владимир Ойвин: Я помню, ты говорил, что играешь не больше пятидесяти концертов в год, и ты просто ограничиваешься?

Владимир Фельцман: Да, больше пятидесяти я не хочу. Но сам бизнес ограничивает, мне не приходится ограничиваться, просто как говорится – спрос и предложение. Сейчас везде спрос на молодых и особенно на азиатов. Особенно, на тех, у которых ноги красивые или волосы интересные. Это абсолютно естественный процесс, который меня никак не волнует и никак на меня не влияет – ни эмоционально, ни материально.

Владимир Ойвин: Кстати, к тому, что ты сказал – тебе не кажется, что вообще настроение слушателей несколько сместилось в сторону внешних эффектов?

Владимир Фельцман: Настроение слушателей всегда одно и то же. Есть то, в чём убеждают, что это хорошо и люди начинают верить в то, что это хорошо. Всегда, конечно есть определённая часть публики, которая немножко в этом деле разбирается – и их, как говориться, «на фуфло не возьмёшь». Но таких везде мало – и в России, и в Америке, и в Европе.

Есть определённый рынок – когда раскручиваются какие-то «звёзды», это делается точно по тем же правилам, которые работают в шоу-бизнесе, и никакой разницы между классической музыкой и шоу-бизнесом сейчас нет. Делается большая реклама, выпускаются эффектные видеодиски и так далее. Бизнес ставит на определённого человека, она или он – не важно. Этот человек раскручивается и становится большой звездой. Абсолютно ясна разница между музыкальным бизнесом и музыкой – они не совпадают. Но это не совпадало не только сейчас, просто сейчас это более явно.

Владимир Ойвин: Да, только сейчас это стало превалировать. Раньше все-таки не было этого до такой степени.

Владимир Фельцман: Раньше не было YouTube, не было Интернета, не было видео. Теперь это всё есть.

Владимир Ойвин: В каких залах ты сейчас выступаешь?

Владимир Фельцман: В тех же самых. В прошлом году играл в Карнеги-Холл сольный концерт. А так – обычные залы.

Владимир Ойвин: Сколько у тебя в год концертов в Карнеги-Холл?

Владимир Фельцман: В год никто не играет там несколько раз, ни один человек. Если ты играешь там раз в два-три года сольный концерт – это очень хорошо. Играю, главным образом, в Америке, в Европе играю редко, в Лондоне играю, если там Гергиев или Темирканов – концерты с оркестром. Регулярно езжу в Японию, Сингапур, Куала-Лумпур, Гонконг – Юго-Восточная Азия. Но, главным образом, моя база это Америка.

Владимир Ойвин: А с какими оркестрами ты выступаешь как солист?

Владимир Фельцман: Ну, оркестры это New York Philharmonic или San Francisco – там, где тебя зовут.

Владимир Ойвин: А с кем из дирижёров?

Владимир Фельцман: Те же самые люди: я играю с Майклом Тилсоном-Томасом, Джери Шворцем, с Темиркановым, Гергиевым. Люди, которые в этом бизнесе уже довольно долгое время, как я, играем с теми, с кем тебя заказывают. Есть имена, которые известны, есть которые малоизвестны.

Владимир Ойвин: Ты по-прежнему не живешь в Нью-Йорке?

Владимир Фельцман: Я живу под Нью-Йорком в очень симпатичном месте – Нью-Полц – с женой и с собаками. И преподаю.

Владимир Ойвин: С собаками?

Владимир Фельцман: Четыре французских бульдога и пекинес.

Владимир Ойвин: Пекинес – это твоя старая привязанность. Я помню, что пекинес был у тебя ещё в Москве. Сколько дирижёрских концертов ты даешь в сезон?

Владимир Фельцман: Я дирижирую несколько раз в сезон. В 2007 году я продирижировал свой первой оперой в концертном исполнении с оркестром Мариинского театра в Петербурге. Это была «Cosi fan tutte» Моцарта. Было очень приятно и интересно. Гергиев создал совершенно изумительный оркестр. В общем, это был такой особый, очень приятный эпизод.

Владимир Ойвин: А какими оркестрами дирижируешь в Штатах?

Владимир Фельцман: Сиэтл, Нью-Джерси, Pacific Symphony, Saint Luke – хорошие оркестры.

Владимир Ойвин: И что у тебя в репертуаре?

Владимир Фельцман: Ну, любой репертуар. Симфонии Брамса, Чайковского, Прокофьева, Шостаковича.

Владимир Ойвин: Бетховена?

Владимир Фельцман: Да, Бетховена, Моцарта, Шуберта.

Владимир Ойвин: То есть крупную форму?

Владимир Фельцман: Да, естественно. Я учился этому у Мусина.

Владимир Ойвин: Сколько времени ты проучился у Мусина?

Владимир Фельцман: В общей сложности три года.

Владимир Ойвин: Ты ездил в Петербург?

Владимир Фельцман: Да, я регулярно два года ездил в Питер. Потом был год паузы и ещё год. Я у него взял довольно много уроков.

Владимир Ойвин: Ты занимался у Мусина примерно в одно время с Гергиевым?

Владимир Фельцман: С Гергиевым мы на уроках у Мусина и познакомились.

Владимир Ойвин: Как протекает твоя жизнь в Нью-Полце? Ты там профессор в местном музыкальном колледже?

Владимир Фельцман: Протекает очень спокойно и мне очень хорошо, когда я дома. Я пожизненный профессор тамошнего колледжа.

Владимир Ойвин: Ты сказал, что играешь с теми, кто тебя заказывает, но те, кто заказывают, свидетельствуют, тем не менее, о твоем уровне.

Владимир Фельцман: Я не могу жаловаться на свои заработки и на карьеру, но это уже много лет меня интересует как вторичное. Есть какие-то вещи, которые мне нравится делать: записи, учить тоже мне нравится – у меня очень хороший класс.

Владимир Ойвин: А что для тебя сейчас первично?

Владимир Фельцман: Первично? Мне нравится вкусно покушать и выпить хорошего красного вина и после этого выкурить сигару. По возможности вообще не работать, но этого не получается.

Владимир Ойвин: Я думаю, если бы ты перестал работать, то этого бы не захотел. Работа, она ведь, я по себе, по крайней мере, знаю, держит в тонусе.

Владимир Фельцман: Да, она держит в тонусе. У меня, как ты знаешь, есть такая летняя программа, которая называется «Фортепианное лето в Нью–Полце»(« Piano Summer New Paltz»). Этой программе восемнадцать лет, она стала, может быть, самой лучшей, самой желаемой программой для молодых пианистов. Попасть к нам трудно. Это трёхнедельные курсы. Кроме меня, там учат замечательные учителя, которых я собрал – там Роберт Хамелтон, которого ты не знаешь, Сьюзен Стар, которую ты знаешь. Саша Корсантия –замечательный из молодых – он грузин, но живёт в Бостоне. Павлик Островский, он же Павлик Парштейн, который учился у Флиера. Роберт Ру. Очень, очень высокий класс.

Владимир Ойвин: Кто из наших ещё?

Владимир Фельцман: Был Алик Слободянник, но он умер, как ты знаешь, пару лет тому назад.

Владимир Ойвин: А Дмитрий Башкиров не принимает участие?

Владимир Фельцман: Нет, у него свои планы. Мы пытались его позвать, но не получалось. Времени нет ни у него, ни у нас. Мы занятые люди. К нам гости приезжают: были Ефим Бронфман, Алексей Любимов, в этом году будет Джереми Денк – один из лучших американских пианистов, Марк-Андре Хамелен на следующий год. Самые лучшие. Играют концерты, дают мастер-классы, общаются со студентами, а после этого пьют пиво и текилу.

Владимир Ойвин: Каков за эти годы реальный «выход продукции» – кто из учеников вашей школы достигли достаточно высоких результатов?

Владимир Фельцман: Есть люди, которые играют – имеют менеджмент, играют в Сан – Франциско, в Нью Йорке, в Линкольн центре, ездят по всему миру. Таких трое–четверо.

Владимир Ойвин: Назови их.

Владимир Фельцман: Илья Якушев.

Владимир Ойвин: Он всё-таки состоялся? Ты четыре года назад о нём говорил.

Владимир Фельцман: Он играет много сейчас. Он учился у меня в Mannes School – кроме Нью-Полца я преподаю в Mannes School for Music – одной из трёх консерваторий в Нью-Йорке. Две остальных – это Juilliard School и Manhattan School of Music. Но Mannes School самая маленькая. Поэтому, с моей точки зрения, она самая эксклюзивная по качеству того, чему там учат и дают студентам – самая лучшая школа.

Ешё Дарья Работкина. Теперь есть новый мальчик из Казани, откуда и Даша – Тимур Мустакимов, у которого я думаю, может быть сложится серьёзная карьера.

Владимир Ойвин: Сколько ему лет?

Владимир Фельцман: Ему сейчас 21 год. Довольно интересный мальчик из Китая. Я беру в свой класс очень, очень выборочно. Ко мне многие хотят, но из десяти я беру, может быть, одного–двух в год. Выдергиваю как редиску из грядки. Если находится ученик, который может что-то взять на самом деле, то это большая радость для меня, потому что, как говорится – отдавать всегда лучше, чем брать.

Владимир Ойвин: Много народу в вашей летней школе?

Владимир Фельцман: Тридцать пять студентов – это максимум.

Владимир Ойвин: Каждое лето?

Владимир Фельцман: Да.

Владимир Ойвин: Сколько стоит обучение в вашей летней школе?

Владимир Фельцман: Это стоит двадцать пять сотен, две тысячи пятьсот долларов за три недели. Это меньше чем Aspen, чем Ravenia, друге курорты и всё такое прочее. На следующий год нам придётся поднять до трёх тысяч, то есть будет по одной тысячи долларов за неделю, но каждую неделю они имеют пять уроков за неделю с разными учителями. То есть это как бы такая модель, которую я придумал.

Владимир Ойвин: Много ли приезжают из России?

Владимир Фельцман: Из России в этом году были, по-моему, двое или трое. В частности Лиза Миллер – хорошая девочка – замечательно играла. Она ученица Алексея Любимова – он великолепный педагог. В будущем году приедут двое ребят. Я давал в Москве в Центральной музыкальной школе при Консерватории (ЦМШ) мастер-класс на следующий день после концерта (концерт 23.05.12 ММДМ – В.О.). Там было четверо ребят, двое замечательных – мальчик и девочка, я их сразу взял. Они приедут на следующий год. Я хочу сделать особую стипендию для русских студентов.

Владимир Ойвин: А постарше молодые музыканты к тебе приезжают, около 25 лет?

Владимир Фельцман: Да, но приезжают главным образом из колледжей. Это люди, которые идут в консерваторию. Самым маленьким у нас был мальчик одиннадцати лет – прекрасный парень из Китая, который приедет в этом году опять, ему уже будет пятнадцать. И была профессор из Канзаса, которая преподает на рояле – ей было пятьдесят шесть лет. Она просто решила приехать и поучиться немного. Но, в принципе, молодые люди, которые приезжают, учатся либо в университетах, либо в консерваториях.

Владимир Ойвин: Какова сейчас ситуация с педагогикой? По-моему, уже почти нет той педагогики, которая была в своё время. Когда ученик подологу общался со своим педагогом.

Владимир Фельцман: Это абсолютно естественно. Каждое время, каждая страна, каждая культурная и политическая ситуация, которые были в шестидесятые, в семидесятые годы в Советском Союзе в прошлом веке – они никогда не повторятся. Причём там было масса плохого, но было очень много хорошего.

Если говорить о музыке, об образовании, об отношениях – таких отношений практически уже нет и быть не может. Это жаль, но я думаю, что было жаль и людям, которые жили в прошлом веке. Они смотрели назад и говорили – вот двадцать-тридцать лет назад! Как жаль, что этого нет.

Это естественный процесс, особенно для людей, которые имеют определённый опыт, нашего возраста, как ты и я, оглядываться и говорить о хорошем старом времени. Особого смысла в этом я не вижу, честно тебе сказать. У каждого времени есть свои дела, свои законы, свои примочки.

Я иногда, если честно сказать, чувствую себя как такой динозавр, как не то, что дедушка, а вообще из какого-то позапрошлого века – по моему отношению к музыке, к жизни, к отношениям между людьми, к определённой системе ценностей и так далее. Опять-таки, в этом нет ничего плохого и ничего хорошего. Я меняться не собираюсь, но и время меняться не собирается, но мы как-то, тем не менее, пытаемся идти вместе.

Владимир Ойвин: Я не думаю, что мне эта система образования нравится только потому, что это было старое время, когда я был молодым. Я просто считаю, что та система обучения была лучше.

Владимир Фельцман: Ориентировка сейчас иная – ориентировка на шоу-бизнес.

Владимир Ойвин: А тогда создавалась личность. Общение с крупным музыкантом формировало личность.

Владимир Фельцман: Так и сейчас тоже происходит, если ситуация такая, что есть крупные музыканты, у которых ученики, которые могут к этому подсоединится. Это влияние есть.

Владимир Ойвин: Понимаешь, одно дело – три недели или там месяц мастер класса, другое дело – несколько лет постоянного общения в консерватории.

Владимир Фельцман: Да, конечно.

Владимир Ойвин: Я думаю, что тебе ничто не могло бы заменить твоё общение с Флиером.

Владимир Фельцман: Конечно, нет.

Владимир Ойвин: Это издержки современной системы обучения.

Владимир Фельцман: Есть люди, которые идут в музыкальный колледж и они учатся у педагога четыре года, делая свой диплом иногда ещё два года… это как аспирантура. То есть, есть ситуации, при которых люди работают вместе несколько лет. Вот с Тимуром Мустакимовым я работаю уже три года, буду работать ещё год.

Владимир Ойвин: Не кажется ли тебе, что вообще происходит некоторый кризис исполнительского искусства в мире вообще?

Владимир Фельцман: Не кажется. Я не знаю, я не вижу этого кризиса. Может быть, кризис есть в том, что не очень много интересных личностей?

Владимир Ойвин: Вот я тебе об этом и говорю.

Владимир Фельцман: Но личностей никогда много не бывает.

Владимир Ойвин: Но во времена нашей молодости их было всё-таки больше.

Владимир Фельцман: Нет, я не согласен с этим. Я думаю, что это свойство памяти человеческой. Всё что в прошлом, кажется лучше чем то, что есть. Увидим, что из этого будет. Я думаю, что через тридцать – сорок лет будут люди смотреть на наше время и будут говорить: «О, тогда были такие люди! А сейчас всё это мельчает».

Владимир Ойвин: В опровержение твоих тезисов. Назови на вскидку крупных современных пианистов, ныне живущих?

Владимир Фельцман: Я не могу назвать крупных, я могу сказать кто мне импонирует. Это Раду Лупу, Ричард Голд, Андраш Шифф – интересные музыканты. Из молодых – Лейф Ове Андснес из Норвегии

Владимир Ойвин: А из российских?

Владимир Фельцман: Я абсолютно никого не знаю из России.

Владимир Ойвин: Я имею в виду не только тех, кто живет в России, но и тех, уехали на Запад.

Владимир Фельцман: Евгений Кисин играет много. А молодых русских я просто, я не знаю. Там есть какие-то имена, они приходят, я никого не слышал из них.

Владимир Ойвин: Но, наверное, можно назвать Григория Соколова?

Владимир Фельцман: Гриша Соколов это просто великий пианист.

Владимир Ойвин: Некоторые сегодня считают его пианистом номер один.

Владимир Фельцман: Я его много лет не слышал, он не ездит в США, но я помню его и с большим уважением к нему отношусь. Замечательный музыкант и на рояле играет изумительно. Естественно, Михаил Плетнёв. Все большие личности.

Владимир Ойвин: Ты сейчас, когда ситуация в России изменилась, не жалеешь, что уехал отсюда?

Владимир Фельцман: Ну, что сказать? Как говорится – жизнь идёт. Я абсолютно не жалею о том, что уехал отсюда. Тут никаких двусмысленностей нет. Это было для меня правильное решение, единственное возможное. Америка, как и всякая другая страна, имеет свои проблемы, но мне по складу характера, по каким-то принципам это место очень подходит, и как мне кажется, я нашёл там определённую свою нишу, где мне удобно. Я учу, играю, делаю записи, немножко дирижирую, есть эта летняя программа. То есть нормальная осмысленная жизнь.

Так что в принципе жаловаться на жизнь не могу. Приятно, что приезжаю на родину. Зовут, – играю. Вот «Виртуозы Москвы» приглашают, я уже третий раз я ими дирижирую и играю. Регулярно приезжаю в Петербургскую филармонию. Так что здесь я дирижирую и играю, и я рад, что эта связь есть.

Владимир Ойвин: В Европе ты не очень часто гастролируешь?

Владимир Фельцман: В Европу я езжу не очень часто, потому что там у меня там практически нет менеджмента. Иногда играю в Лондоне, потому что у меня хорошие отношения с London Symphony Orchestra, которым руководит Валерий Гергиев. Я играл и с Гергиевым, и со многими другими дирижёрами – раз шестнадцать, наверное. В Японии каждые два-три года, Сингапур, Куала-Лумпур, в Китае был, кажется, трижды за последние годы. Ну, как говорится, куда зовут – туда едешь. Кто платит твои ставки – там играешь. Тут мало романтики.

Владимир Ойвин: Я помню, у тебя дома стояли два рояля Steinway, которые ты арендовал. Сейчас у тебя свой собственный рояль или арендованный?

Владимир Фельцман: У меня свой собственный прекрасный большой концертный Steinway.

Владимир Ойвин: Гамбургский?

Владимир Фельцман: Американский, который раньше стоял в Карнеги-Холл. Он мне понравился, и я его просто купил из Карнеги-Холл. Кроме этого, у моей жены, которая тоже преподаёт в Нью-Полце, в её студии стоят два маленьких Ямахи, и кроме этого есть фортепиано, на котором я записал в 2006 году все сонаты Моцарта и практически все клавирные сочинения Моцарта. Это копия Уолтеровского фортепиано, которое стояло у Моцарта, которое он любил. Так что, у нас в общей сложности четыре инструмента.

Владимир Ойвин: В Европе всё-таки предпочитают гамбургские Steinway чем американские.

Владимир Фельцман: Потому что они там, а мы в Америке.

Владимир Ойвин: Не только поэтому.

Владимир Фельцман: Есть хорошие гамбургские, есть хорошие американские, тут нет никаких правил.

Владимир Ойвин: Я слышал про американские, что у них такой несколько стеклянный звук?

Владимир Фельцман: Не обязательно. Там есть разница в механике, в весе клавиш, но Steinway – это безусловно лучший рояль. Есть прекрасные гамбургские. В студии у Nimbus гамбургские Steinway – очень хорошие. А до этого в Штатах я делал записи на американском Steinway.

Владимир Ойвин: Григорий Соколов – патриот гамбургских Steinway. Я помню, как мы однажды после концерта в Москве, в артистической Большого зала консерватории полтора часа проговорили о роялях. Это был его последний концерт в Москве в 1998 году.

Владимир Фельцман: Да, он очень в этом плане требователен. Он играет только сольные концерты. С оркестром не играет, а жалко, потому что он замечательно играл концерты.

Владимир Ойвин: Я его спросил об этом. Он сказал, что хочет играть так, чтобы все зависело только от него.

Владимир Фельцман: Да, это понятно. Не будем спорить. Он абсолютно фанатичный человек в том, что делает. Трудоспособность его совершенно невероятная.

Владимир Ойвин: Чудовищная. Я просидел у него два дня по шесть с лишним часов на репетиции. Он готовился к концерту в филармонии и шесть с лишним часов не выходил из зала.

Владимир Фельцман: Опять-таки у каждого свое. Я уже очень много последних лет больше чем сорок минут в день не занимаюсь. Сорок минут это полностью.

Владимир Ойвин: Совершенно недавно я открыл для себя одного пианиста, парня двадцати пяти лет – Виталия Писаренко. Его никто в Москве не знает, а он получал первые премии на конкурсе в Европе. Там его знают, играет на самых престижных сценах, а у нас не знают. Как это можно рационально объяснить?

Владимир Фельцман: Такое бывает. Есть музыканты, которых знают в Штатах и не знают в Старом Свете, есть музыканты, которых знают здесь, а у нас не знают. Мир – он и большой, и маленький. Опять-таки, делание карьеры, нахождение менеджмента, имение контракта и реальные музыкальные и артистические возможности – это не одно и то же.

Владимир Ойвин: Ты сказал, что ты уже шестидесятилетний дедушка. Чисто физически ты уже чувствуешь свой возраст?

Владимир Фельцман: Нет, физически я пока ещё не чувствую и ментально я чувствую себя всё моложе и моложе с каждым годом. Но естественно придёт момент, когда руки не будут так быстро бегать, и спина будет болеть, и что-то будет ещё болеть – это всё естественный процесс, к которому я спокойно отношусь. Могу сказать тебе без всякой позы, что если придёт момент, когда надо будет прекратить играть, я абсолютно не расстроюсь по этому поводу. Я достаточно поиграл и достаточно записал. Как говорится, это был хороший раунд.

Владимир Ойвин: Но останется педагогика, дирижирование.

Владимир Фельцман: Педагогика останется, дирижирование, может быть, тоже. Естественно буду делать записи, так как там всегда можно скорректировать ошибки, потому что это не концертная игра – если что-то не получилось, можно сыграть ещё раз и не один. Уже много лет для меня дело не в том, чтобы выйти на сцену, чтобы был полный зал, и тебе все хлопали и вставали. Это конечно очень приятно, но в принципе это ничего не прибавляет и не убавляет из моей жизни. Кроме заработка, естественно.

Владимир Ойвин: Что у тебя есть в жизни кроме музыки?

Владимир Фельцман: Кроме музыки? Я бы сказал – кроме жизни. Я могу так ответить – для того чтобы мне нормально себя ощущать, жить, мне не нужно выходить на сцену и играть.

Владимир Ойвин: Тебе не нужно самоутверждаться?

Владимир Фельцман: Абсолютно. Мне это не нужно, слава Богу, уже много лет, Поэтому, когда мне задают такие вопросы, я отвечаю, что дело не в том, что ты делаешь, а в том, кто ты есть. То есть это бытие как вдох и выдох, – это вполне для меня достаточно.

А музыка очень хороша как такое добавочное украшение – это понятный мне язык, которым я могу объяснить и помочь, чтобы его поняли иные люди. Потому что только тот, кто этот язык знает – язык музыки или чего-либо иного, – может учить кого-то как на этом языке говорить. Это я могу и умею.

Владимир Ойвин: Как ты относишься к музыкальной критике?

Владимир Фельцман: Никак.

Владимир Ойвин: Ты её читаешь?

Владимир Фельцман: Нет.

Владимир Ойвин: Рецензии на свои концерты вообще не читаешь?

Владимир Фельцман: Я читаю их только в том случае, если мне их кто-то там по Интернет скинет: «О, ты видел вот это?» У меня уже много лет нет пресс-агента, раньше был. Интервью я даю очень редко. У нас на каждый концерт, который играется, пишется критика. В отличие от России, это просто принято. С критикой все очень просто. Если ты веришь тому, когда тебя хвалят, значит надо верить и тому, когда тебя ругают.

Владимир Ойвин: А бывает что ругают?

Владимир Фельцман: Естественно!

Владимир Ойвин: За что ругают?

Владимир Фельцман: Да, какая разница. Есть политика, есть люди, которые пишут то, а есть, которые пишут не то. Которым что-то не нравится. Могу тебе привести короткий пример и мне уже надо будет уходить. Много лет назад я играл в Париже – это было, когда я ещё жил в России – 1978 год.

Я приехал после большого перерыва и должен был играть в Сорбонне klavirabend Брамса, но заменил программу на Hammerklavir (соната № 29 Бетховена. В.О.) и прелюдии Шопена, потому что мне надо было играть Брамса здесь же на следующей неделе. На следующий день в газете «Фигаро» («Figaro») вышла разносная статья на мой вечер Брамса с детальной критикой «Интермеццо» – какие темпы, что я там не то что-то играл. Ну, после этого, что я ещё могу сказать о критике?

Владимир Ойвин: Нет, ну не все же такие!

Владимир Фельцман: Не все такие. Извини, но мне пора уходить. И так получилось огромное интервью.