Дмитрий Ситковецкий: «Я никогда не зацикливался на скрипке»

Советско-американский скрипач и дирижёр Дмитрий Ситковецкий, сын скрипача Юлиана Ситковецкого и пианистки Беллы Давидович, родился 27 сентября 1954 в Баку.

В 1961–72 гг. обучался в Центральной музыкальной школе при Московской консерватории у Юрия Янкелевича и Майи Глезаровой. В Московской консерватории учился в классе Ю.И. Янкелевича, а потом в классе Игоря Безродного.

Dmitry SitkovetskyНезадолго до окончания консерватории в 1977 г. остался в США и в 1983 г. получил там гражданство. Окончил в классе Ивана Галамяна Джульярдскую школу в Нью-Йорке, в 1979 г. выиграл первый конкурс скрипачей имени Фрица Крейслера в Вене. Возглавлял музыкальные фестивали в Финляндии и Швеции, в Сиэтле. Сейчас с женой, певицей Сюзен Робертс и дочерью Джулией живёт в Великобритании.

Как скрипач успешно гастролирует по всему миру. В его репертуаре все скрипичные сонаты и партиты Баха для скрипки соло, три скрипичные сонаты Брамса, концерты Моцарта, Бетховена, Брамса, Бартока, Прокофьева, Шостаковича, произведения современных композиторов: Шнитке, Дютийе, Пендерецкого, Пярта, Щедрина. Он первый исполнитель скрипичных концертов, написанных для него Дж. Каскиным (1995) и К. Мейером (2000). Ряд концертных выступлений и аудиозаписей осуществленны с Беллой Давидович.

В конце прошлого сезона, 13 июня 2012, Дмитрий Ситковецкий с успехом выступил как скрипач и дирижёр на сцене Большого зала консерватории с Государственным академическим симфоническим оркестром России имени Е.Ф. Светланова. На следующий день после концерта Дмитрий Ситковецкий побеседовал с корреспондентом Classica.FM Владимиром Ойвиным. Интервью с музыкантом приводим нашим читателям.

Владимир Ойвин: Мы знакомы с тобой уже 35 лет, и я не буду обращаться к тебе на «вы».

Дмитрий Ситковецкий: Да уж, это было бы смешно!

Владимир Ойвин: Ты родился в семье, в которой оба родителя – очень известные музыканты, но игравшие на разных инструментах. Отец – великолепный, но безвременно ушедший скрипач Юлиан Ситковецкий. Мама – блистательная пианистка Белла Давидович, здравствующая, слава Богу, и поныне. Хотя, к сожалению, к моменту выбора для тебя инструмента, твой отец уже скончался, не было ли конфликта интересов, или сразу было решено, что ты будешь играть на скрипке?

Дмитрий Ситковецкий: Нет, не сразу. Моя мама сначала отвела меня к Анаиде Степановне Сумбатян в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории, и та сказала, что возьмет меня к себе в класс, хотя я тогда еще не умел играть на рояле. Ну, проверили, как обычно, ритм и слух. А потом мама отвела меня к Юрию Исаевичу Янкелевичу. И он сказал: «Бэллочка, вы знаете, что сыну Юлиана Ситковецкого играть на скрипке будет не так просто. Поэтому я хотел бы его проверить. Дадим его ассистенту и через полгода решим». И спросил: «Какого вы хотите ассистента: строгого или не очень?» Мама ответила – строгого. Так я попал к Майе Самуиловне Глезаровой. Через полгода Янкелевич сказал, что я должен играть на скрипке и только на скрипке. Таким образом, я оказался скрипачом.

Владимир Ойвин: Получился в своем роде процесс естественного отбора?

Дмитрий Ситковецкий: В общем, да. Я честно скажу, что если бы папа был жив, я бы никогда и не подумал играть на скрипке. Меня бы, наверное, в первую очередь интересовала композиция, а во вторую – дирижирование.

Владимир Ойвин: Твои интересы к композиции так и увяли?

Дмитрий Ситковецкий: В первом классе, помню, я написал песню – там был конкурс на лучшую песню. Моя получила первый приз. Но когда ты занимаешься исполнительским делом и тебе надо играть на скрипке, плюс общее фортепиано, на композицию времени уже не хватало. Да и вообще в ЦМШ мало кто занимался композицией. Вот Катя Кожевникова, кажется, была одна. Я как-то играл Кабалевскому её сочинение. Мне было тогда лет девять. Но это было редко, и я понял, что мне пока этим не надо заниматься. И долго не занимался сочинительством.

В 1983 году, в 29 лет я совершенно неожиданно для всех сделал транскрипцию «Гольдберг-вариаций» И.С. Баха, которую играют сейчас по всему миру. На самом-то деле, лет через 50 или больше обо мне полностью забудут как об исполнителе, но Гольдберговские вариации будут играть всегда — до тех пор, пока будут помнить Баха. Таким образом, я уже вошел в историю, поскольку эту транскрипцию играют по всему миру: и трио-вариант, и струнным оркестром. У меня масса транскрипций – более 40. Я член американского общества композиторов (ASСAP) с 1984 года и получаю авторские.

Но не в этом дело, что я с этого живу или ещё что-то. У меня всегда был к этому интерес. Композиция – мой интерес не утилитарный. Меня интересует не только скрипка, как многих моих коллег по цеху, но и разные вещи. Поэтому я в том же 1983 году неожиданно для себя стал директором большого Кросхольмского музыкального фестиваля камерной музыки в Финляндии, где у меня гостили замечательные музыканты: Марта Аргерих, Володя Ашкенази, Женя Кисин, Вадик Репин, Миша Майский, Николай Гедда – абсолютно все великие были там. У меня к этому явно есть какие-то способности. Потом я создал оркестр, стал дирижировать. Мое музыкальное меню очень разнообразно – я никогда не зацикливался на скрипке.

Владимир Ойвин: А техникой дирижирования ты с кем-либо занимался?

Дмитрий Ситковецкий: Да, занимался. С Юрием Ивановичем Симоновым. Я к нему ездил в Лондон, так что это было не далеко. Потом ездил в Брюссель, года два-три я занимался у него.

Владимир Ойвин: Юрий Иванович — очень хороший педагог.

Дмитрий Ситковецкий: Замечательный. С точки зрения постановки рук — один из лучших на сегодня педагогов. Я посылал к нему очень много народа. Но и помимо него я очень много консультировался у Димы Китаенко – вот, скажем, по искусству репетиций. Он большой дирижёр и многие сочинения я проходил с ним. Мы до сих пор дружим, и если у меня возникают вопросы при изучении каких-то новых сочинений, он всегда готов помочь.

Мне везет, поскольку я встречаюсь со своими замечательными коллегами-дирижёрами и как солист. Вот с Марисом Янсонсом я сейчас провёл неделю в Амстердаме – играл с Concertgebouw. Мы всегда говорим на разные темы – и дирижерские тоже. У меня много хороших друзей коллег-дирижёров, с которыми всегда консультируюсь. И они со мной теперь консультируются. Дирижёрский процесс надо изучать всё жизнь. Он не имеет окончания и заканчивается только со смертью.

Владимир Ойвин: Дирижирование – это такая профессия, которая позволяет иметь возможность продолжить творческую и концертную деятельность, когда солист теряет некоторые технические возможности.

Дмитрий Ситковецкий: Ну, конечно! С одной стороны, это колоссальное увеличение репертуара. А с другой стороны – колоссальное продление исполнительской деятельности. И в какой-то степени это замена, если ты хочешь, преподавательской деятельности. Если я провожу неделю с оркестром и имею достаточное количество репетиций, то у оркестрантов есть возможность чему-то у меня конкретно научиться, помимо того, что я делаю по репертуару данной программы.

Ко мне очень многие оркестранты подходят и поскольку я ещё и скрипач — просят либо поиграть, либо спрашивают, куда можно приехать на мастер-классы ко мне, как скрипачу. Почти в каждом оркестре есть скрипачи, которые играли мою транскрипцию Гольдберговских вариаций, и они часто меня просят послушать.

Коэффициент полезного действия воздействия дирижера на группу людей возрастает при его желании это делать. Есть ведь дирижёры, к которым не подойдешь. Но если дирижёр интересуется педагогикой, то кпд намного больше, чем просто у солиста. Солист приезжает, играет одну репетицию, в лучшем случае – две. Ты слышишь конечный результат подготовки того концерта и всё! В крайнем случае, как оркестрант получишь или заметишь что-то. Но ни кухни, ни как что делается не узнаешь.

Например, вчера у меня была Ира Коткина, она арфистка, раньше была в филармонии, потом уже более 20 лет живет в Германии и работает в замечательном Гамбургском оркестре. Она была на генеральной репетиции, но это был не просто прогон, а мы поработали. Иногда этот процесс бывает более интересным, потому что заметно, как меняется стиль игры, звукоизвлечение, особенно при исполнении Моцарта. Его Госоркестр практически не играет. На Моцарта мы потратили серьезное количество времени и сил.

Владимир Ойвин: Мне кажется, что Моцарта можно было играть меньшим составом.

Дмитрий Ситковецкий: Это не совсем правильно, когда речь идет об огромном оркестре, члены которого не привыкли играть маленьким составом. Между прочим, если ты заметил, каждый раз, когда в финале звучала тема, я использовал только первые пульты. Когда большой оркестр становится очень маленьким, может получиться негативный эффект. Они привыкли играть массивным звуком и когда их мало – чувствуют себя как голые.

У меня были всего три контрабаса, шесть виолончелей. А им как раз это комфортно, потому что если бы я оставил четыре виолончели, два иди один контрабас – это получился бы камерный оркестр. А это не камерный оркестр, и зал большой. Если бы мы играли в Малом зале консерватории – другое дело.

Я считаю, что музыканты Госоркестра сейчас сильно прибавили. С ГАСО я в прошлый раз играл как солист. Дирижировал Александр Сладковский. У меня был такой «веселый» концерт из двух концертов Брамса – скрипичного и двойного, с Сашей Князевым. Такой, «лёгкий» концерт, прямо скажем. Сейчас они играли намного лучше. Брамса вот, например. Хотя и тогда они играли вполне прилично. Но в этот раз они играли очень хорошо, и у них наблюдается замечательная большая восприимчивость. Много молодых с большим желанием учиться. Есть такие, которые поступили только в этом году – молодые, хорошие скрипачи – есть с кем работать.

Владимир Ойвин: Кто тебя пригласил в этот раз?

Дмитрий Ситковецкий: Директор оркестра Григорий Левантин.

Владимир Ойвин: Не Владимир Юровский?

Дмитрий Ситковецкий: Конечно, это всё идёт от Володи, но не думаю, что с ним обсуждалась эта конкретная программа. Я с ним вообще дружу и регулярно дирижирую его Лондонским филармоническим оркестром. Он меня знает давно, и мы с ним всегда, когда есть возможность, встречаемся – ужинаем или обедаем и долго разговариваем. С ним очень интересно.

Он страшно образован – самый образованный из молодых, которых я знаю. Обычно, когда я разговариваю со своими коллегами, приходится много объяснять, Они не в курсе многих вещей. А Володя Юровский еще больше информирован, чем я в некоторых областях. А в других я больше знаю. Но нам всегда с ним интересно беседовать, потому что он на редкость подкованный и образованный молодой человек.

Когда он приехал после премьеры «Руслана и Людмилы» в Большом, мы просидели больше трех часов, и тогда он мне сказал, что будет писать менеджеру, что очень хочет, чтобы я обязательно сыграл с ГАСО, потому как у меня есть история сотрудничества с оркестром и вообще ему хочется иметь хороших гостей-дирижёров. Прошло полгода, меня пригласили. Получился завершающий концерт сезона.

Владимир Ойвин: Появились планы и на будущее?

Дмитрий Ситковецкий: Ну, конечно, я думаю, что мы будем сотрудничать достаточно регулярно.

Владимир Ойвин: Возвращаясь к твоим истокам. Какое влияние на тебя оказал твой дядя Виталий Григорьевич? (Альтист Виталий Ситковецкий много лет играл в оркестре Московской филармонии — В.О.)

Дмитрий Ситковецкий: Очень большое! В первую очередь своей добротой и удивительным отношением ко мне с самого детства. Он безумно любил и боготворил моего отца, и когда он так рано ушел, дядя Витя перенес эту любовь на меня. У нас эта взаимная любовь продолжается. Он очень активно участвовал в моей судьбе и в самом начале, когда я ещё был здесь, После того, как я уехал, я часто ездил встречаться с ним инкогнито, чтобы никто не увидел из оркестра и его продолжали бы выпускать.

Куда я только не ездил – и в Мексику, и всю Германию исколесил. В советское время это делалось просто по-шпионски. Когда оркестр уходил на концерт или репетицию и никого не было в отеле, я проникал в его номер и там ждал его. На следующий день, когда они уезжали, я из этого номера выходил. В номер приходили только два-три самых надежных человека — дядя Гарик, например, его лучший друг.

Дядя Витя, пока я был в СССР, все время возил меня на Рижские сезоны. Я там переслушал всех советских музыкантов. Это были замечательные годы. Сейчас туда опять вернулись русские интеллигенты, которые живут в Москве. Я недавно случайно был на Рижском взморье и остановился в отеле европейского стиля «Юрмала» на улице Юрас. Там когда-то бы пансионат Четвертого управления (Кремлевского – В. О.) и там иногда останавливался Давид Ойстрах. А за углом был знаменитый отель «Майори», в котором жили все знаменитости. Сейчас все иначе. Уже давно нет этих сезонов, нет и тех людей. Кто-то купили сейчас дома и квартиры. Сейчас там летом идет попса.

Владимир Ойвин: Педагогикой как таковой ты не занимаешься?

Дмитрий Ситковецкий: Нет. У меня категорически нет времени.

Владимир Ойвин: А мастер-классы?

Дмитрий Ситковецкий: Обязательно. Я много даю их в Северной Каролине, в Гринсборо, в оркестре которого я работаю главным дирижёром уже девять лет. Вот там моя активность весьма разнообразная, потому что я считаюсь главным музыкантом в городе. Я там очень много делаю для университета и для музыкальной школы, осуществляю очень большую просветительскую деятельность.

Владимир Ойвин: Сколько по времени длится мастер-класс с одним учеником?

Дмитрий Ситковецкий: По разному – от получаса до часа.

Владимир Ойвин: Значит, это разовые мастер-классы? Это не неделя и не месяц?

Дмитрий Ситковецкий: Нет. Такие я делал пару раз, но на это у меня нет времени. Эти мастер-классы я даю одновременно с подготовкой оркестровой программы, потому что у меня очень плотный концертный график. Когда я приезжаю куда-нибудь, я там очень много работаю. Но я всегда предлагаю оркестрантам, если они хотят – пока я там нахожусь неделю – дать мастер-классы. Не все соображают, что в этом есть колоссальная польза для музыкантов или для какой-то школы.

Наш бизнес, к сожалению, очень консервативен – такой заскорузлый. Так всегда было. Так всегда делали, но так не должно быть. В этом нет никакого прогресса, а наоборот, колоссальный застой форм и сущности тоже. Поэтому многие считают, что классика — это уже мертвое искусство, что от него надо избавляться – кому нужны эти концерты? К сожалению, частица истины в этом есть. Потому что концертов много – и барахла очень много, а хорошего качества очень мало.

Владимир Ойвин: Хочу спросить тебя на счет качества. В последние годы у меня сложилось впечатление, что сейчас наблюдается кризис скрипичного исполнительства. Я могу констатировать, что у нас нет выдающихся или даже очень хороших скрипачей — ни среднего возраста, ни молодых. Вероятно, такая ситуация и в мире вообще? Иначе если не вживе, то хотя бы в записях, в «Youtube», например, они были бы известны и у нас. Так ли это?

Дмитрий Ситковецкий: По-разному. Есть молодые скрипачи. Но, к сожалению, есть определенная группа людей, которые имеют громкое имя и которые играют везде. Такой как Джошуа Белл – он играет абсолютно везде.

Владимир Ойвин: Я его слышал, не произвел сильного впечатления.

Дмитрий Ситковецкий: На меня он тоже никакого впечатления он не производит. Но играет повсюду. Есть перфектная скрипачка Хиллари Хан, которая тоже играет повсюду, но она абсолютно холодная. И мне лично она абсолютно неинтересна. Но есть теплые ребята типа Юлиана Рахлина. В разных сочинениях по-разному. Очень хорошая скрипачка голландка Янин Янсен, она с Юликом Рахлиным в 2005 году играла в Москве Концертную симфонию Моцарта на фестивале памяти моего отца.

Наверное, еще кто-то есть, но в целом ты, вероятно, прав. Как ты видел, последние скрипичные конкурсы Чайковского были очень слабые. Все было никак! Есть, наверное, талантливые молодые ребята, но пока мы их не слышали.

Владимир Ойвин: В чём дело? Школы уже такой, как была, нет что ли?

Дмитрий Ситковецкий: К сожалению, да. Скрипичная школа значительно поредела.

Владимир Ойвин: В чём причина? Может быть в том, что мастер-классы вытеснили такой привычный путь подготовки молодых исполнителей как многолетние занятия в классе какого-нибудь выдающегося исполнителя или педагога, которые подготовляли не только технически, виртуозно, но и музыкально? Да и вообще, личность выдающегося музыканта воспитывала личность молодого музыканта. Этого никакие мастер-классы не заменят.

Дмитрий Ситковецкий: Я думаю, что ты абсолютно прав. Я вообще считаю, что сегодня музыкальные заведения, в том числе и Московская консерватория, и Парижская, и все Лондонские высшие школы, и Джульярдская, и все американские школы, немецкие хохшулле – производят очень сильных ремесленников, они учат ремеслу. Но как, и для чего этим ремеслом пользоваться – не учат.

Но это связано с общей ситуацией. В Германии, где платят хорошо за преподавание, все очень по-немецки регламентировано. Ты должен отдать определенное количество часов. Общаются ли твои ученики с кем-либо из крупных музыкантов или нет – никого не волнует. Но в этой же системе преподает мой друг и коллега Давид Герингас. Тем не менее, благодаря ему, Борису Пергаменщикову и еще нескольким выдающимся виолончелистам, даже в этой системе удается воспитать замечательных виолончелистов.

Владимир Ойвин: Они же практикуют в принципе старую советскую систему класса.

Дмитрий Ситковецкий: Правильно! А среди скрипачей этого не получилось. Самый успешный педагог на Западе — это Захар Брон. Но, к сожалению, кроме Максима Венгерова, который бы и так стал известным скрипачом, и без Брона, и Вадима Репина, он никого не выпустил. Хотя ребята у него были исключительно талантливые, помимо этих двух. Он учит только скрипичной игре. Никакого общего музыкального образования они не получают. Они не играют камерной музыки, они вообще музыки не знают, не имеют понятия об искусстве вообще, о жизни. Поэтому они очень ограниченны. В этом проблема. И он не один, конечно.

Но сеть и исключения. Дора Шварцберг практически занимается по системе, более похожей на советскую. Она много общается с учениками, играет с ними камерную музыку, таскает на всякие фестивали. Это связано с её личностью. Очень хорошо занимается Боря Кушнир. У него есть очень сильные ученики. Но он тоже, в основном, концентрируется на технологии. Замечательно это делает. Есть еще замечательный педагог в Мюнхене Анна Чумаченко.

Владимир Ойвин: Я когда-то давно, на III конкурсе Чайковского в 1966 году, слышал Николаса Чумаченко – ученика Яши Хейфеца. Он тогда получил IV премию. Это его родственница?

Дмитрий Ситковецкий: Точно. У тебя хорошая память. Это его сестра. Он практически сейчас не играет, а она замечательно преподает.

Владимир Ойвин: Ты не в курсе судьбы Элмара Оливейры, лауреата первой премии на VI конкурсе Чайковского в 1978 году? Он тогда выступил блистательно и разделил премию с Ильей Грубертом. Как сложилась его судьба?

Дмитрий Ситковецкий: Я его хорошо знаю. Его судьба складывалась по-разному. Когда он приехал в США после победы на конкурсе им. Чайковского, у него уже был контракт с CBS, это как сейчас иметь контракт с Sony. Но этот контракт он потерял, потому что более влиятельная группа во главе с Исааком Стерном отдала этот контракт другому скрипачу. Его как-то оттеснили. Он играет до сих пор. Есть дирижёры, которые его любят и приглашают. Он, конечно, уже не так силен, как раньше. Он неоднократно был моим солистом. Я даже пытался привезти его в Москву, но что-то не получилось. Он в добром здравии, играет, и преподает.

Владимир Ойвин: Что составляет основу твоего репертуара?

Дмитрий Ситковецкий: Мой репертуар очень большой: от Баха до современной музыки.

Владимир Ойвин: Что ты играешь из современной музыки?

Дмитрий Ситковецкий: На самом деле очень много. У меня большая дружба с Родионом Щедриным. Он много для меня написал. И как для скрипача, так и как для дирижёра. Для меня написано довольно много скрипичных концертов.

Сейчас английским композитором Нимродом Горенштайном пишется еще один. Он должен быть готов к Новому году. Джон Каскин – очень хороший английский композитор – тоже написал для меня скрипичный концерт. В следующем году буду давать премьеру сочинения для скрипки с оркестром восьмидесятилетнего испанского композитора Антона Гарсиа Абриля. Я исполнял сочинения Франгизы Ализаде, Петериса Васкса из Латвии. Много играю Пярта. Конечно же, Шнитке. Он был у меня на фестивале в 1989 году в Финляндии на 10-летии фестиваля, который был посвящен ему. Мы сыграли тогда 15 сочинений Шнитке.

Владимир Ойвин: Какое у тебя соотношение сольных и оркестровых программ?

Дмитрий Ситковецкий: Я думаю, что сейчас, конечно, больше симфонических – примерно 65%. Сольных не так много. Есть концерты, где я только играю с оркестром, и есть концерты, в которых я все реже и реже выступаю с каким-то другим дирижером.

Владимир Ойвин: Сколько у тебя готовых сольных программ?

Дмитрий Ситковецкий: Не больше десяти. Я их исполняю в основном летом. Сейчас у меня будет несколько сольных концертов. Следующих четыре концерта будут оркестровыми: два в Германии, два – в Испании. А потом у меня будет сольный концерт с Костей Лифшицем в Италии. Сольный концерт в Северной Ирландии – все сонаты Брамса с ирландским пианистом. В Лондоне все сонаты Брамса я буду играть с Михаилом Рудём. Третья программа – в Испании, на Майорке, с английским пианистом Роджером Вильёолем.

Владимир Ойвин: Сколько раз ты повторяешь программу?

Дмитрий Ситковецкий: Очень редко. 4-ю Брамса я дирижировал в последний раз полтора года назад. 5-й концерт Моцарта тоже полтора года назад. Увертюру к «Летучей мыши» – тоже.

Владимир Ойвин: А сольные программы?

Дмитрий Ситковецкий: С сольными может быть совсем иначе. Все сонаты Брамса я знаю очень хорошо. Но все три в один вечере не играл очень давно. Плюс еще Скерцо. Но это особый проект для Лондона – King’s Place – там будет Брамс-фестиваль.

Владимир Ойвин: Григорий Соколов играет одну программу весь сезон. И основная работа над ней у него идет не тогда, когда он её учит, а именно в процессе концертов.

Дмитрий Ситковецкий: Есть такие пианисты. Кристиан Циммерман тоже играет или одну программу весь сезон или два фортепианных концерта. Я человек совершенно иного плана – я бы сошел с ума, если бы играл весь сезон одну программу. Я бы возненавидел себя. У меня для этого слишком широкие интересы и при этом всеядные.

Владимир Ойвин: Просто у тебя есть 10 сольных программ.

Дмитрий Ситковецкий: Десять сольных программ – это одно. Но у меня может быть более 40 разных симфонических программ в один год. А сольных более 10 в год не получается. Но я еще играю массу камерной музыки. Много играю камерные ансамбли: трио, квартеты, фортепианные в основном, квинтеты. Вот скоро будет квинтет Танеева в Вербье. Я его уже сыграл у себя в Северной Каролине. Это сочинение, которое редко исполняется. В Вербье я его буду играть вместе с Мацуевым, Майским, Башметом и вторым скрипачом Кириллом Трусовым. Это все русский состав. У Мацуева там огромная и сложнейшая партия рояля.

Владимир Ойвин: Мацуев очень неровный пианист. Иногда он может сыграть превосходно. Но в основном идет такой «чёс», что слушать не хочется. Даже появился термин «мацуевщина».

Дмитрий Ситковецкий: К сожалению, да. Это потому, что он очень популярен. Но и это зависит от человека. У вас здесь уже тоже начинается «dolce vita»: тусовки, попойки.

Владимир Ойвин: Мацуев всюду. Ну да Бог с ним! Тебе удается какое-то время побыть в тишине?

Дмитрий Ситковецкий: Да, мне тишина нужна практически каждый день. И поскольку я почти всегда езжу один, у меня это получается. Или мне удается пойти погулять одному – я очень люблю гулять, или я сижу у себя в комнате. Мне обязательно нужна тишина. Я музыку так просто не слушаю. Я слушаю другую музыку.

Владимир Ойвин: Владимир Фельцман мне как-то сказал, что сознательно ограничил число своих концертов, чтобы иметь время быть в тишине.

Дмитрий Ситковецкий: Был бы спрос – играл бы. Я его хорошо знаю. Мы все – исполнители. Я не только исполнитель, поскольку я еще и делаю транскрипции, и полу-композитор, делаю разные проекты, фестивали. Поэтому я себя к чистым исполнителям не отношу.

Но я отлично знаю исполнительскую ментальность. Если тебя хотят – ты едешь и играешь этот концерт. Если у тебя концертов меньше, ты создаешь внутреннюю причину, почему играешь меньше. Иначе ты чувствуешь себя плохо. Если ты раньше играл больше и у тебя силы еще есть.

Кстати. Володя Фельцман сейчас играет лучше, чем он играл 20 лет назад. Я с ним играл Второй концерт Брамса – замечательно! Играет он сейчас значительно меньше, чем 20 лет назад. Это связано с карьерой. Это не связано с тем, что он ограничивает себя несколькими концертами. Это себе могут позволить только на самом верху карьеры и то, сделать это очень трудно.

Карьера, к сожалению, имеет свойство – если ты становишься популярным артистом, то от тебя требуется определённый репертуар. Вот Джошуа Белл играет значительно меньше современной музыки, чем я. И вообще знает значительно меньше современной музыки, чем я. Потому что если ему платят огромные деньги, скажем $50.000 за концерт, то они хотят концерт Чайковского, Мендельсона или Бетховена. Брамс – это уже сложней. Но в принципе они уже заказывают музыку в полном смысле этого слова.

То же самое было с Перельманом – не потому, что он сам свой репертуар ограничил пятью концертами, а потому что гонорар его ограничил пятью концертами. Если хочешь получить огромные деньги, ты должен идти на поводу у классической попсы. Это случается и у вас тоже. Это, к сожалению, «законы джунглей». Если принимать эти законы, то это одно, а если нет, то за это надо платить, надо жить немного иначе. И это конечно очень влияет на выбор.

Владимир Ойвин: Но Фельцман сказал мне это не сейчас, а 17 лет назад. Уж тогда у него недостатка предложений не было.

Дмитрий Ситковецкий: У меня редкая ситуация, при которой, моя позиция как главного дирижёра позволяет мне делать какие-то совершенно некоммерческие проекты.

Владимир Ойвин: С твоим оркестром в Северной Каролине?

Дмитрий Ситковецкий: Да, потому что у меня есть постоянная работа и зарплата каждый месяц, хотя я там бываю в общей сложности максимум два – два с половиной месяца в году. То же самое у Володи Фельцмана. Его педагогическая позиция сильна – этим он зарабатывает себе на жизнь. Концерты — это уже дополнительные средства к существованию.

У многих исполнителей этого нет. Я имею в виду не дирижёров. И они преподают, чтобы заработать, а когда есть возможность – играют в свое удовольствие. Большое количество концертов сейчас играет очень небольшая группка людей. У вас здесь вообще вертикаль, просто какая-то маразматическая! У вас есть один пианист – Мацуев, один скрипач – Спиваков, который дирижёр уже.

Владимир Ойвин: Спиваков уже очень мало играет на скрипке.

Дмитрий Ситковецкий: Значит, у вас вообще нет главного Скрипача. Один великий альтист, он же дирижёр – Башмет.

Владимир Ойвин: Кстати, сейчас у нас появилось много очень хороших альтистов. За это конечно, спасибо Башмету, который высоко поднял престиж альта как сольного инструмента.

Дмитрий Ситковецкий: На счет Башмета ты прав на 100%. Очень хороших альтистов много не только у вас – и на Западе тоже. У альтистов точно расцвет.

Возвращаясь к вашей ситуации. Это все проявление пресловутой вертикали во всём. У вас вертикальное общество. На самом деле это не так, но для широкой публики это получается так. На Западе нет одного такого доминантного пианиста на всю страну, значительно меньшую по размерам, чем Россия. И это при таком количестве талантов. На Западе нет пианиста номер один. Например, Кисина. Все знают, что Ланг Ланг самый популярный. Это нормально.

А с Денисом я не имею никаких проблем. Во-первых, он очень талантлив, во-вторых, он общителен и коммуникабелен. Это ему очень подходит. Для него это естественно. Так же, как огромная слава и гонорары у Йо-Йо-Ма. Но его это не портит.

Владимир Ойвин: Йо-Йо-Ма это не Ланг Ланг. Он неимоверно талантлив.

Дмитрий Ситковецкий: Правильно, но ты не представляешь, какая у него популярность. Он сейчас берет деньги за всё. Просто за разговор. Он рассказывает про свою жизнь, чуть-чуть играет – это уже такие лекции, причем страшно неинтересные. Но имя собирает полный зал. За популярность надо платить несвободой.

Я всегда поражался и поражаюсь коллегам, которые во что бы то ни стало стремятся стать известными. Я считаю, что это очень неправильное положение. Известность – она опасна. Ты продаёшь свое лицо. Твое лицо, твой облик вообще уже тебе не принадлежит. Ты уже принадлежишь публике и, таким образом, теряешь свою частную жизнь, теряешь возможность не быть замеченным, куда бы ни пошел. Тебя начинают всегда трогать, и они имеют на это право, потому что они за это платят как кинозвёздам или поп-звездам. Это всё равно как быть частной компанией и стать публичной компанией.

За всё в жизни надо платить. Эта плата мне всегда была довольно противна. Слава Богу, она со мной не случилась в моем цехе. Но цех у нас маленький и меня никто не трогает, когда я езжу или летаю. Если кто-то начинает выяснять что-то по Интернету, меня это абсолютно не беспокоит.

А у них главное – попасть на телевидение, чтобы тебя узнавали. Какого чёрта! Я вот очень ценю свою свободу и свою неузнаваемость. Когда я вхожу в ресторан – они понимают, что я что-то такое из себя представляю, но кто я такой, они не знают. И это очень хорошо. Замечательно!

Представляешь, если бы я был Дастином Хоффманом или моим другом Мишей Барышниковым? Где бы он ни появился, его все знают. Но не потому, что он великий танцовщик, что абсолютная правда, а потому чтоснялся в сериале «Секс в большом городе». Всю жизнь танцевал и до сих пор может замечательно двигаться на сцене, а знает его каждая собака потому, что он был в этом дурацком сериале. Вот тебе, пожалуйста, популярность! Ирония этой популярности.

Владимир Ойвин: Кстати о популярности. Сейчас появился некий противовес Мацуеву – Николай Луганский. Он очень серьезный музыкант. Это совершенно другой именно музыкантский масштаб, чем Мацуев.

Дмитрий Ситковецкий: Коля очень серьезный музыкант. Безусловно. Сейчас у него дело, кажется, пошло.

Владимир Ойвин: Его популярность сейчас весьма высока. Но это не дешевая популярность.

Дмитрий Ситковецкий: Я вижу его имя на афишах, его приглашают, он играет с хорошими дирижёрами. Его время как-то пришло. Это очень приятно. Вот он опять же будет в Вербье. Это замечательно красивое место в Швейцарии, которое в последние годы стало музыкальной биржей. Там собираются абсолютно все и туда приезжают люди. Сегодня, если музыканта туда не приглашают, значит дела у него идут как-то не так. Там важно показаться и посмотреть – как там твои акции котируются? В какие концерты тебя приглашают, в какие залы? Это всё, конечно, глупо и примитивно, но это есть. Поэтому там торчат сильные нашего музыкального мира.

Мы, конечно, все имеем свою цену и нас могут попытаться купить. Это такая профессия. Другое дело, что я могу сказать: «Нет, мне это не нравится». И дело не только в гонораре, а дело в том, что я не хочу играть с таким-то коллегой или оркестром – это уже зависит только от меня. Но, в принципе, если нас приглашают, это всем приятно. Дело не в том, что ты поедешь и заработаешь деньги, а важно то, что ты кому-то нужен. Когда же перестают часто приглашать, телефон не звонит, e-mail не приходят, вот тогда ты начинаешь подводить под это базу, что не хочешь много играть.

Владимир Ойвин: С какими оркестрами ты выступаешь как дирижёр?

Дмитрий Ситковецкий: В Америке недавно я играл с замечательным оркестром из Миннесоты. Один из лучших в США. Не сравнить, скажем, с Нью-Йоркской филармонией по качеству. Просто намного лучше.

Владимир Ойвин: А как сейчас Чикаго?

Дмитрий Ситковецкий: Чикаго остается одним из лучших. А вот Филадельфия сейчас не в порядке, Кливленд не тот, что был раньше. Очень хорошие оркестры в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско – я им недавно дирижировал. Бостонский оркестр сейчас не в самом лучшем виде, но там должен смениться главный дирижёр. Знаменитые бренды и имена — это еще не гарантия качества. Сейчас хорошо играет оркестр в Далласе.

В Лондоне я дирижирую Лондонским филармоническим и Королевским филармоническим оркестрами, сделал много записей с оркестром «Академия Святого Мартина-в-полях», кажется будет проект с Английским камерным оркестром. Во Франции есть очень хороший оркестр Ensemble Orchestral de Paris.

В Германии, конечно, замечательные оркестры. Помимо Берлинской филармонии, который, как и Венский, на самом верху. Эти два оркестра всегда в полном порядке. Ну, безусловно, великолепен Concertgebouw. Эти оркестры великолепно играют вне зависимости от дирижёров.

Я очень люблю Австралию – там сейчас очень хорошие оркестры. В Тасмании замечательный оркестр – в Хобарте. Я недавно играл с этим оркестром.

Но лучший оркестр в последние годы — это Люцернский фестивальный. Они собираются только летом. В нем сидят лучшие из всех оркестров. Сейчас такое время, что многие молодёжные оркестры, многие фестивальные оркестры по качеству намного лучше, чем стационарные. Нет этой рутины и усталости, внутренней лености. Что приятно было с Госоркестром – сколько там молодых, как у них всех горели глаза, как они все старались!

Владимир Ойвин: Могут ли твои оркестранты придти на репетицию, не выучивши партию?

Дмитрий Ситковецкий: Со мной лучше этого не делать. Во-первых, я это сразу слышу, и, в отличие от многих американских оркестров, могу своего музыканта поставить на то, что называется пробный период. Вот я его предупредил и даю ему на пробу две программы. Если он не исправится – потеряет свое место. Практически я этим не пользуюсь, но эта возможность уже настраивает всех на боевой лад.

Я не сторонник диктата или страха. Я не считаю, что музыку нужно делать со страхом. Но есть люди, которые не могут себя так дисциплинировать. Того, что было раньше в Америке – колоссальной подготовки к первой же репетиции – этого уже нет.

А вот англичане феноменально читают с листа. У них лучшая в мире ориентация. Нельзя сказать, что они самые лучшие музыканты в мире — они самые быстро думающие. Но там часто приходится делать по принципу – одна репетиция и концерт. Для этого надо иметь смелость и хорошую технику. Вчерашний московский концерт в Англии был бы сделан за одну репетицию. Мы бы встретились с ними в три часа дня, порепетировали бы — и всё.

Владимир Ойвин: А сколько репетиций было здесь?

Дмитрий Ситковецкий: Четыре. Одна – две недели назад и три перед концертом.

Владимир Ойвин: В ГАСО сейчас особая ситуация. С ними постоянно не работает главный дирижёр, вернее худрук. Это очень важно.

Дмитрий Ситковецкий: Это с одной стороны хорошо, с другой – на долгий период не так хорошо. Второй дирижёр Александр Слуцкий – очень хороший репетиционный дирижёр. Когда я сюда с 2002 по 2005 гг. чаще приезжал, он мне приготовил много программ и отлично готовил оркестр. Ходит на все репетиции.

Владимир Ойвин: Как ты оцениваешь Марка Горенштейна чисто профессионально?

Дмитрий Ситковецкий: Я считаю, что тот факт, что ГАСО играет так качественно, безусловно, его заслуга. В основном это его состав. По качеству вопросов нет. Он добивался очень высокого качества. Проблема в том, что при этом он их страшно пугал. И эмоционально заковывал. В этом он полная противоположность мне. По своей философии я не считаю, что музыканты это мои рабы, которыми можно помыкать. Они мои коллеги, я должен их вдохновлять, убеждать и вести личным примером.

Вот когда у них горят глаза, они готовы абсолютно на всё – пойти со мной в атаку и сделать всё, что я у них попрошу. Не потому, что я их пугаю, а потому что им хочется – вот тогда я сделал свое дело. Но, возвращаясь к ГАСО — качество, безусловно, очень высокое и в этом, безусловно, заслуга Горенштейна. Это факт, который ни в коем случае не должен игнорироваться.

Владимир Ойвин: Когда ты играешь концерты Моцарта, ты исполняешь каденции Иохима?

Дмитрий Ситковецкий: Первые три концерта я играю со своими каденциями, а к четвертому и пятому еще не написал. Времени не было, да и потребности, наверное, тоже. Когда-нибудь, может и напишу. У меня много каденций.

Но в Четвертом и Пятом я привык играть иоахимовские. Я очень люблю Иоахима. Вот в брамсовском концерте каденции надо безусловно играть иоахимовские, потому что он их вместе с Брамсом и написал. Я считаю, что Иоахима недооценили. Если бы не Иоахим, мы бы вообще не имели бы скрипичного концерта Бетховена. Этот концерт один раз прозвучал при жизни Бетховена. Была катастрофа! Бетховен тут же переделал его в фортепианный и больше никогда не исполнял. И только благодаря Иоахиму мы его узнали. Он очень много сделал для истории музыки XIX века. Он ведь и сам был композитором.

Владимир Ойвин: В заключение расскажи историю своего инструмента.

Дмитрий Ситковецкий: У меня Страдивари 1722 года. Это середина его золотого периода. Лучшие годы с 1713 по 1728 гг. – лучше не бывает. Он называется экс-Райфенберг. Это была немецко-еврейская семья текстильных магнатов, один из которых – Хуго Райфенберг – был страстный любитель музыки. У него был салон в Париже. Вот он и купил эту скрипку.

У меня есть письмо, в котором он описывает музыкальное суаре, на котором у него играли на скрипках и на альте: Джордже Энеску, Фриц Крейслер, Жак Тибо. На рояле Эгон Петри, на виолончели Пабло Казальс. У него часто останавливался Вильгельм Фуртвенглер. Его салон был одним из центров музыкальной жизни Парижа. И он всегда давал её Жаку Тибо, когда тот играл трио с Пабло Казальсом и Альфредом Корто. Это был, конечно, культурнейший человек и друг многих больших музыкантов.

Совершенно случайно я вышел на его родственников. Представь себе, в Гринсборо у меня в Северной Каролине появился его внучатый племянник – пожилой профессор, который прислал мне это письмо. До меня на этой скрипке играл Сальваторе Аккардо – на ней он записал все концерты Паганини.

Беседовал Владимир Ойвин.

Дмитрий Ситковецкий выступал как солист с лучшими оркестрами мира: Берлинской филармонии, филармоническими оркестрами Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, симфоническим оркестрами Чикаго, Филадельфии, и Кливленда ets. Сотрудничал с такими выдающимися дирижёрами, как Ю. Темирканов, К. Аббадо, К. Дэвис, В. Заваллиш, Н. Марринер, М. Ростропович, Д. Китаенко, В. Юровский и многими другими. Д. Ситковецкий много играет в камерных ансамблях.

В 2009 году Д. Ситковецкий сыграл сольный концерт на престижнейшем фестивале в Вербье, в программу которого вошли сочинения Р. Щедрина, П. Васкса, Л. Аурэбаха и Ф. Али-Заде. С 1990 г. Д. Ситковецкий также выступает как дирижёр, и достиг на этом поприще великолепных успехов. В 1996–2001 гг. был главным дирижёром национального оркестра Северной Ирландии в Белфасте.

В 2002 – 2005 гг. Д. Ситковецкий – главный приглашенный дирижёр Государственного академического симфонического оркестра России им. Е.Ф. Светланова. В 1990 им основан сессионный оркестр «Новые европейские струнные». Является координатором интересных камерных проектов в лондонском зале King’s Place и в нью-йоркском Lincoln Center, запланированных на ближайшие сезоны.


.