Андрей Константинов: «Играть современную музыку на основе национальной»

Этот музыкальный коллектив образовался в городе белых ночей – Санкт-Петербурге, ещё в 1986 году.

При помощи русских народных инструментов – малой домры, баяна, балалайки-контрабаса и домры-альт, музыканты исполняют удивительные произведения, написанные в жанре кроссовер.

Беседа с участником коллектива Андреем Константиновым получилась интересной и в каком-то плане философской. Петербургский корреспондент Classica.FM Мария Помазёнкова поговорила с музыкантом не только об ансамбле, но также коснулась проблем современной музыкальной культуры и музыкального образования в нашей стране и во всём мире.

andrey-konstantinov

Андрей Константинов, музыкант ансамбля Терем-Квартет

Андрей Константинов: В первую очередь хотелось бы сказать о жанре кроссовер. Жанр появился относительно недавно, в 90-х годах. Питер Гэбриэл назвал стиль Терем-квартета «теремизмом». А ещё раньше считалось, что Терем-квартет играет в стиле World Music. А уже гораздо позже появился сам термин «crossover».

Мы считаем, что выступаем в жанре, который так и называется — «Терем-Квартет». Потому что терем — это сказка, это дом. Это дом, в котором всё хорошо. Если бы мы, когда создавались, ставили своей целью только зарабатывание денег, мы бы не были теремом. У нас всегда была высокая идея — играть современную музыку на основе национальной, так, чтобы она была понятна и при этом народна в прямом смысле этого слова. Чтобы музыка будоражила слушателя и нас самих. А кроссовер подразумевает «перекрёсток», соединение разных стилей для того, чтобы доступней и интереснее выразить содержание музыки. Таким образом, кроссовер расширяет границы в музыке, поэтому этот жанр современный.

Русские народные инструменты располагают к тому, чтобы переходить границы жанров. Например, у нас есть произведение «Царевна-лебедь», которое мы немного переосмыслили и показали в нём особую историю, будто царевна живёт на севере, а мечтает жить на юге. И мы через музыку помогаем ей осуществить эту мечту, и через переходы, через бури и даже штормы все-таки попадает на юг.

Мария Помазёнкова: Как происходит процесс сочинения произведений и аранжировок?

Андрей Константинов: Это, в общем-то, как раз то, о чём я и говорю: мы представляем картины, мы представляем образы и отталкиваемся от образного мышления, и оно уже диктует и приёмы игры, и всё остальное. Играя на народных инструментах, мы изначально находимся в особом положении, плюсов много, плюсы уже были изначально те, что мы могли нарушать любые правила. Народникам всё позволено. Да? (Улыбается).

Если ты играешь на народных инструментах, то ты можешь нарушать всё что угодно, а классику было бы сложнее выйти за рамки. Это потом стали уже все играть, появилась Ванесса Мэй и так далее. Но это потом, на десять лет позднее. А в восьмидесятых годах этого ещё ничего не было. То есть все были как бы в рамках собственных жанров.

Так вот, играя на народных инструментах, мы уже смели нарушать всякого рода запреты, прежде всего в самих себе. Потому, что нам хотелось быть очень современными, нам хотелось быть интересными молодёжи, такой же, как мы. У нас было огромное количество энергии, это выплёскивалось в том, что мы ломали собственные стереотипы. И получилось, что мы расширили значение народных инструментов.

Помимо этого плюса был ещё минус. Мы сейчас, наверное, не будем говорить о положении народных инструментов вообще, но, тем не менее, оно имеет незавидное место в общественном сознании. Если в конце 80-х годов люди знали, что такое домра и балалайка, и они их слышали везде — в кинотеатрах, в ресторанах играли ансамбли, то есть в среде они были, и все как бы относились к ним нормально, то потом это всё стало исчезать, и сейчас уже всё по-другому. Даже в интервью иногда спрашивают: «А есть кто-то ещё, кто играет на этих инструментах?» Получается, что в медиа-пространстве их нет, хотя их много, но они все сидят и варятся в собственном соку.

Так вот, думая над тем, что является здесь основной задачей… Как их развивать-то? Основная задача в народных инструментах – быть народными, нельзя замыкаться в себе. Фольклор изменился, сейчас фольклором является совсем другое. Фольклор — эта та музыка, которая живёт в воздухе. Вот она летает. Как раньше было — живёшь в деревне, значит, у тебя календарные песни, они совершенно естественные, свадебные и так далее. Сейчас уже урбанистическая культура, мы живём в городе, за XX-ый век понятие фольклора претерпело изменения, теперь у нас киномузыка, музыка на телефонах. Фольклор – это там, где мы не знаем автора. Вот музыка звучит – мы знаем мелодию, но автора нет. Вот это сейчас фольклор, это играет роль фольклора. Собственно, это мы и взяли за основу. Поэтому и классика тоже используется у нас в качестве фольклора.

У этого есть свои истоки. Этот язык родился, когда мы были в армии, и нам приходилось играть в ансамбле. Были только инструменты, нот не было, и был ещё музыкант, который не знал нот, но великолепно играл по слуху, такой слухач. И вот мы искали общий язык. Мы даже какую-то классику вспоминали по слуху, из воздуха. И так получился этот язык…

Именно из-за того, как мы понимаем теперь роль народных инструментов. Во-первых, быть народным, во-вторых, выражать своеобразие, национальное своеобразие, русский менталитет, русский взгляд на всё. Посмотрите, вот родоначальник нашей литературы – Пушкин, чем он занимался? Он занимался, оказывается, тем же самым. Он брал формы отовсюду. Греческая, александрийская проза, у Байрона брал баллады, но делал это в абсолютно своём духе. И задал, создал практически, тон русской литературе, потому что он наполнял эти формы новым содержанием, русским содержанием. Поэтому и мы без зазрения совести берём любую испанскую, мексиканскую, английскую, германскую, французскую музыку и делаем их по-своему, так, как бы русский человек услышал это в воздухе и по-своему бы спел или сыграл. Вот основа творчества Терем-квартета.

Своеобразный взгляд на мир. И именно в этом и есть основная задача народных инструментов сейчас. Только в этом. Поэтому играть можно всё, что угодно, но мы должны играть это своеобразно.

В чём ошибка всех народников, почти всех? В том, что они замкнулись на классике или китче, играют калинку-малинку, но разве это фольклор? Это всё такое… сделанное. И это никому не нужно, жизнь ушла оттуда. Из-за этого они потеряли вообще связь с народом. Вместо того, чтобы играть всё что угодно, но сохранять русское мировоззрение…

Этому мировоззрению присущи определённые черты. Понятно, что нехорошие черты мы убираем, а подчёркиваем как раз оптимистические, такие, какие даже есть в мультиках, где Дед Щукарь всё время кричит «Авось!», где всё немножко с иронией, с юморцом обязательно. Потому что это специфика инструментов. Разве можно на них сыграть серьезно какую-нибудь классику? Невозможно, сразу это ясно. Мало того, что публика на это не пойдёт, но и выглядеть-то это будет неестественно. Сам факт, что мы играем на народных инструментах, уже задаёт определённые условия, в которых мы должны жить, а эти условия и соответствуют русскому мировоззрению.

Мы можем рассказывать серьёзные истории, и мы их рассказываем, но мы их рассказываем как бы немножко со стороны, мы где-то можем и над собой посмеяться, где-то поплакать. Но это должно быть легко, как у Пушкина. У него всё светлое, хотя там описываются убийства и страшные вещи, да, но, тем не менее, всё его творчество – светлое. Пушкин –  наш реальный творческий кумир.

Мария Помазёнкова: В каком ключе проходят репетиции, как вы согласовываете многочисленные идеи? Часто ли возникают споры в коллективе?

Андрей Константинов: Терем — это уклад жизни. Он строится на том, что никто не подавляет. Терем — сказка, она абсолютно точно передаёт смысл всей нашей жизни. То есть мы все разные, и у каждого есть свои способности. Там, где у тебя нет способностей, ты туда не лезешь. И эти способности складываются друг в друга, и получается вот такой терем. Как вот есть сказки, например – соломенный человек, железный…

Каждый играет свою роль в определённый момент. А репетиции проходят так: все собираются, задаём направление на то, что следующая программа будет в таком-то там ракурсе. И собираем идеи на этот счёт – такой мозговой штурм. Это как придумать вертолёт. Не может же один человек придумать его, потому что нужно целое конструкторское бюро. У каждого из нас есть некие роли, но делаем мы всё вместе, и тут же проверяем, и если что-то не так, то тут же и переделываем. Это немножко дольше получается, но зато эффективнее.

Для каждого то, что он играет – это его личное, это уже его личный вклад, уже проверенный с другими. И, конечно, тут бывают споры, которые разрешаются вопросом: «А что лучше для произведения?». А не так, что кто-то прав, а кто-то не совсем прав.

Мария Помазёнкова: Случались ли у вас на концертах неожиданные импровизации?

Андрей Константинов: Постоянно… На этот счёт я Вам скажу, что особенность Терем-Квартета в том, что мы относимся к исполнению на концерте как к определённому состоянию души. И поэтому у нас даже задача такая, приемы такие, чтобы выйти на сцену уже не в суете и не в обыденном состоянии. Мы даже ударяем друг друга, причём подло ударяем, неожиданно, чтобы вот эта энергия выплеснулась на сцене, и в игре тоже. Это позволяет заниматься на сцене не техникой и школой, а именно отношениями, выраженными в музыке.

Мария Помазёнкова: То есть живой диалог?

Андрей Константинов: Живой. Поэтому нас начинает нести. На сцене должно нести, музыка должна нести. Не ты ведёшь музыку, а музыка должна вести тебя.

Бывают всякие неожиданности — кто-то что-то забыл, перешёл на другое, подхватили, не подхватили… и так далее. Это — постоянно. Мы именно погружаемся в это состояние, оно ближе к подсознанию, чем к сознанию, но сознание не должно теряться. Это очень интересно. Как американские горки каждый раз, поэтому мы очень любим играть на концертах.

Мария Помазёнкова: Вот, например, джаз – это постоянная импровизация. Приходилось ли заниматься чистой импровизацией?

Андрей Константинов: Джаз — это не совсем то. Мы пробовали и то и другое, и с классическими музыкантами, которые по нотам только играют, и с джазовыми. В джазовой музыке, конечно, чтоб никого не обидеть, есть заранее определённые стандарты. Кирпичики импровизации. Всё у них заготовлено. Потом они просто эти кирпичики меняют и переставляют. Даже джазовые музыканты говорят, что, в общем-то, джаз сейчас скучен, потому что все играют свои заготовки, то есть импровизация у них – это показ разных комбинаций одной и той же заготовки.

Один джазовый музыкант… забыл имя… гитарист очень крутой из Эстонии, он говорит, что и в джазе начинается музыка только тогда, когда кто-то ошибается и у него начинается паника. Вот тогда — да. Или ударник сбился с ритма, вдруг потерялся… И тогда начинается жизнь.

А мы именно этим и занимаемся. Нельзя сказать, что мы всё время импровизируем, нет. Но ты как бы на грани, ты всё время должен быть готов. К реакции на то, что что-то случилось. Именно поэтому это диалоги. Да, театр… нас и называют иногда – «инструментальный театр», потому что происходит действие, мы общаемся всё время на сцене – это разговор через произведение.

Мария Помазёнкова: Удавалось ли Вам использовать в своих концертах современную музыку, которая популярна сейчас у молодёжи?

Андрей Константинов: Был у нас один опыт, но играть голый авангард никакого смысла нет. У нас был такой период, несколько произведений сочинили и, в общем-то, если их классический музыкант сыграет, то это был бы очень крутой авангард, ну а у нас это не сочетается с природой опять же русских народных инструментов. Потому что это немного разрушающе воздействует. Это всё не гармонично.

Конечно, в нашей жизни бывают разные состояния. Но они и должны быть… Ведь по большому счёту миссия музыканта, задача наша – гармонизовать всё вокруг, задавать другой тон. Давать надежду, любовь, желание жить, желание творить. По большому счёту, это нам удаётся, ведь если ты играешь такую музыку, когда энергия творчества рождается  и в слушателях, то задача музыканта выполнена. Но её надо выполнять на сцене каждый раз.

Мария Помазёнкова: А вы позволяете себе отдыхать? Как много?

Андрей Константинов: Между концертами – конечно. У нас интересная жизнь, хотя она и очень напряженная – очень много встреч и много переездов, много новых концертов. А каждый концерт — это настраивание себя, настраивание всего зала на единую волну. Ведь хороший концерт отличается тем, что создаётся общее поле. Всё чувствуется одинаково, едино, и отсюда счастье. От хорошего концерта –  настоящее счастье.

Мария Помазёнкова: А где вам больше всего понравилось выступать, где вы чувствовали самое большое единение со зрителями, с собой или каждый раз такое происходит? Вы были в различных городах мира, где Вам понравилось больше всего?

Андрей Константинов: Хорошо везде, но в России лучше всего, безусловно, потому что то, что мы делаем, – это российская почва, и ассоциации у русских людей намного богаче.

На этом, казалось бы, мы закончили нашу беседу, однако, перед самым моим уходом, мы случайно затронули ещё одну важную тему – состояние нынешней российской и мировой культуры – и, само собой, продолжили. Вот что по этому поводу считает Андрей Константинов:

Сейчас вообще проблема музыкального образования большая, потому что все музыкальные заведения испытывают дефицит.  Если сравнивать то, что было 10 лет назад, 20 лет назад, то приток учащихся всё меньше и меньше. Почему? Потому что исчезло ощущение перспективы у родителей детей.

Испортился образ вот такого безмятежного музыканта, который, если он хорошо играет на скрипочке, то хорошо  и живёт — такого уже нет. Чтобы хорошо жить, надо намного больше, надо уже теперь выпрыгнуть из штанов. А то и совсем без штанов, чтобы на него обратили внимание. И если раньше считалась нормальной жизнь в оркестре, то сейчас это нечто очень среднее. Даже ниже среднего прожиточного минимума, который ну никак не влечёт.

И получается, что именно это отсутствие перспективы в жизни и давит всех. И мало кто ид в музыканты. Идут в основном «для общего образования». А для общего образования они и не нужны, ни народные инструменты… ничего. А что будет потом…  Я думаю, что это не только проблема нашей страны, эта проблема везде, во всём мире.

Понятно, что на нас подействовало то, что развалился Советский Союз, и вся система образования оказалась разрушена. Но в мире происходит то же самое. Почему? На мой взгляд, это происходит потому, что рушится традиционная система классической академической музыки, которая родилась при Бахе, до Баха…. И золотые времена прошли… дошло до Веберна, атональной музыки.

И, по большому счёту, в XX веке последние композиторы, которые чего-то достигали, может быть… это Губайдуллина, Шнитке. Дальше появлялись какие-то уже совсем мелкие личности… нет свершений, они опять стали вариться в своём собственном соку, эти молодые композиторы. Даже их опыты более формальные, хоть они могут и говорить, что ищут какие-то новые смыслы, новые выразительные средства – но находят ли?

Получается, что время чистых жанров проходит, даже если посмотреть на афиши, то мы видим, что на большинстве афиш концерты какие-то смешанные, то есть кто-то с кем-то играет. Мы даже видим это по своей концертной жизни: хотя все хотят слышать, например, и сольные наши выступления, но с другой стороны агенты все чаще спрашивают, могли бы мы ещё с кем-то сыграть. Поскольку искать расширения для нас привычно, мы шли на чужие территории — в балеты, в оперную среду…Это тоже позволяло увеличивать зрителей Терем-Квартета. Но мы сейчас не об этом… о музыке.

Не знаю, читали ли вы книгу Владимира Мартынова? У нас мало умных музыкантов, а это умный музыкант, его надо читать. Я вообще бы все его книги прочитал. Одна из его основных книг «Конец времени композиторов». Во-первых, он структурирует и объясняет то, что сейчас происходит. И он действительно очень точно выразил, что кончилось время прямого высказывания.

Что это такое? Это в жизни даже есть. Даже по фильмам мы видим, что если раньше человек что-то говорил что-то, то его слова именно так и следовало понимать. А сейчас — нет. Сейчас если человек говорит, то другие думают – а что он хочет этим сказать? В музыке то же самое. Это началось в музыке, чтобы выразить какую-то эмоцию… Недостаточно её выразить. Из-за того, что мы играли на народных инструментах, мы попали в русло времени, поймали интонацию времени. Потому, что мы играем как бы немножко со стороны, и так строим свои композиции, мы остаемся актуальными. Потому что нельзя играть серьёзно сейчас … а если ты смешно играешь, то это тоже слишком.

В 1990-е и начало 2000-х было время стёба, обстёбывания всего и вся. А сейчас либо должно быть очень музыкально и искренне, потому что люди устали от стёба. Но в то же время они боятся, они уже как бы накололись на многие обманы и поэтому прямого высказывания сейчас тоже нельзя. Нужно показывать, что ты немножко со стороны рассказчик. Что родится, куда приведёт музыка — сейчас совсем не ясно, но ясно, что старые основы рушатся, поэтому всю теорию надо выкинуть.

Мария Помазёнкова: И что же тогда останется?

Андрей Константинов: Дело в том, что старые правила уже не работают… Опять же кто сегодня выживает? Ходят на тех, кого пиарят через СМИ, и это просто обезьянки какие-то. Шоу, но нет ничего личного. Либо ходят на личности, чтобы погрузиться в мир индивидуальности, но который тебя тоже трогает, а для этого личность должна быть большая. Но сейчас с этим проблемы…

Мария Помазёнкова: А Вы когда-нибудь просили молодых композиторов сочинить специально для вашего квартета?

Андрей Константинов: Невозможно объяснить. Мы работаем с несколькими композиторами, в основном это Женя Петров, который более-менее понимает, о чём нужно писать. Он помогает нам делать аранжировки с симфоническим оркестром, это целая программа, которая живёт с симфоническим оркестром.

Сначала мы начали играть с «Виртуозами Москвы», а потом дошло до симфонического оркестра, и сейчас каждый год у нас несколько гастролей с оркестром в разных местах. В 2014-м году мы будем с Янсонсом в Мюнхене. Это очень здорово! А в этом году поедем с Бременским оркестром записываться. То есть, это соединение всех интересует. Началось это с того, что классические симфонические оркестры стали приглашать special guest, что-то такое особенное. И вот мы и есть то самое особенное, тем более у нас уже все аранжировки сделаны. И Женя Петров помогал нам это делать, расписывал на оркестр.

А молодые композиторы… Я сейчас поясню. Когда писал Бах — в те времена никаких особых нюансов не было. Мало того, никакие каденции никто не расписывал, всё свободно было. С течением лет авторские поправки всё увеличивались и увеличивались. И в 20-м веке они уже были жёсткими. Почему? Потому что именно в этом выражалось что-то авторское. Шло желание композиторов фиксировать то, что они сделали. И этим самым подавлялась внутренняя суть музыкального содержания… То есть, а почему он так написал?

И поэтому сейчас мы как бы дошли до молекулярного какого-то уровня, и это уже не интересно, это уже в целом не дёргает струну души, не трогает. Это всё интеллектуальные зарядки, которые уже тоже никому не интересны, потому что давление информации увеличивается и увеличивается, особенно в последние годы, и это действует на всех — и на людей, и на детей. Сейчас поменялось время.

Сейчас наступает такое время, которого не было никогда в мире, в жизни. Раньше человек рождался и умирал в одном и том же мире, вокруг ничего не менялось. Всю жизнь живёшь — всё одинаковое… Тысячелетия. Потом ритм всё ускорялся, ускорялся, а сейчас каждый третий-четвёртый год всё изменяется, новые технологии… Если ты не впитываешь информацию, не успеваешь ее перерабатывать – всё, ты уже отстал.

Мария Помазёнкова: Так молодым композиторам, по-вашему, уже невозможно сочинять? Неужели ни у кого не возникает желания сочинить для состава вашего ансамбля? Композиторы же сочиняли для Ростроповича специально для его инструмента.

Андрей Константинов: Так это было тогда, пока играл сам Ростропович.

Мария Помазёнкова: То есть у композиторов просто не появляется вдохновения сочинить музыку чисто для звучания Терем-Квартета?

Андрей Константинов: Это сейчас везде — и в литературе, везде. Мелкие люди стали, мелкие личности. И проблемы, которые заботят людей, мелкие… И решения какие-то такие. Что такое быть автором? сделать так, как ещё никто не делал. А уже всё сделано…Поэтому получаются сплошные какие-то извращения.

Вернуться к истокам…. Ведь интересная вещь: когда учёные вселенную и планеты исследовали, то соотношения планет – они абсолютно совпадают с гармоничным созвучием. С тенденцией… Не случайно, когда рельс проверяют — его стукнут, и фарфор тоже. Гармонично звучит – значит целый. То есть в мире, безусловно, нормой является гармония. А у нас городская урбанистическая жизнь выдаёт всё время дисгармонию, всё время диссонансы. И музыка, идущая по этому пути, – тупиковая. Не выполняется основная миссия музыканта. Она же всех касается. Музыкант должен нести,задавать другой тон, другого уровня, не городского, а природного как минимум.

И тогда люди будут не понимать даже, но чувствовать, что он отдохнул, ему хорошо, потому что он попадает в другой мир, в другое измерение. Вот у нас тут выходил сюжет про беременных. У нас был опыт: мы играли в медицинской академии — классику, спокойные вещи, и это очень хорошо действует. Это природа такая, ничего не поделать, человеку нужна гармония. Ведь музыка идёт через подсознание, трогает, создаёт какие-то волнения. Должна создавать. Которые ты ждёшь, которых в обычной жизни не хватает.

В данном случае получается, что мы своим существованием даём надежду, что можно так реально жить, держаться. Но видите, все сложно, потому что у нас нет последователей… Хотя к нам на конкурс приезжает много интересных людей. Сейчас такое время, что выйти на широкую сцену – это очень сложно. А «Теремок» – это отдельная история.

* * *

Справка: Терем-Квартет выступит в Пензе 10 июня с программой открытия первого Всероссийского конкурса-фестиваля ансамблей народных инструментов «Россия Молодая». 18 и 19 июня они будут работать с творческой летней школой в Калининграде.

А 26 июня в московском Концертном зале им. П. И. Чайковского пройдёт юбилейный концерт «25 хитов за 25 лет». В программе прозвучат сочинения И.С.Баха, Петра Чайковского, Астора Пьяццоллы, Микаэла Таривердиева, музыка из известных кинофильмов – «Вечная любовь», «Неуловимые мстители», «Бумбараш».



.