Гия Канчели — «Я научился ценить качество тишины»

В апреле 2012 года в дни проведения III Международного Фестиваля Мстислава Ростроповича  композитор Гия Канчели посетил Москву и дал эксклюзивное интервью Classica.FM.

Гия Александрович поведал изданию о своем отношении к ситуации музыкальном мире и сокровенных переживаниях, связанных с трагедией августа 2008 года. Подробнее — в интервью с участием корреспондента Олеси Сосниной и главного редактора Евгения Бойко.

gyia-kancheli

Композитор Гия Канчели / Фото: Юрий Покровский, Classica.FM.

Олеся Соснина: Гия Александрович, хотелось бы услышать Ваши впечатления о фестивале, который проходит сейчас в Москве.

Гия Канчели: Любые фестивали приносят определенную пользу. Если говорить о фестивале, который связан с именем Ростроповича, то этот фестиваль для меня всегда будет особенным, поскольку Ростропович сыграл в жизни всех моих коллег огромную роль. Я был на открытии, слушал Шостаковича, потом был на двух концертах с Владимиром Юровским, был на концерте, где исполнялось мое произведение с Темиркановым и слушал Вторую симфонию Рахманинова. Все исполнения были замечательные и принесли удовлетворение многочисленной аудитории. То, что я сейчас сказал, считаю трафаретными фразами.

Евгений Бойко: Cами по себе фестивали в концертной, филармонической жизни, какое имеют значение?

Гия Канчели: Я думаю, что разница в том, что к любым фестивалям заведомо очень тщательно готовятся, обдумывают программу, договариваются с исполнителями и стараются создать праздничную атмосферу, что и было сделано. Я считаю, что Ольга Ростропович явилась истинным идейным вдохновителем оргкомитета конкурса. Все было сделано на очень высоком профессиональном уровне.

Кроме того, фестивали привлекают много новой публики, и это одна из главных ценностей подобного рода мероприятий. Нужно ей просто низко поклониться и поблагодарить. Кстати, кроме Москвы, подобные фестивали устраиваются в Баку, где родился Мстислав Ростропович.

Евгений Бойко: В этом апреле по сложности, по количеству звезд, этот фестиваль едва ли не затмил столичные филармонические абонементы.

Гия Канчели: Может быть. Мне кажется, что филармоническая жизнь в Москве всегда была насыщенной и очень интересной. Но я не очень в курсе, потому что очень редко бываю в России.

Евгений Бойко: С чем это связано?

Гия Канчели: Это связано с трагическими событиями августа 2008 года. После этого я ограничиваю свои приезды сюда и бываю в России, только если возникает крайняя необходимость. Сейчас я приехал не только на фестиваль, но и в связи с моей работой. Я в данный момент работаю с Георгием Данелия над семью фильмами. По состоянию здоровья он не может сам приехать ко мне, поэтому я вынужден приезжать сюда.

Сейчас он снимает анимационную версию фильма «Кин Дза Дза». Я пишу музыку. Также это совпало с моими концертами: один в Санкт-Петербурге, мой авторский концерт, и исполнение моего сочинения в Москве, а рамках фестиваля, о котором мы уже говорили с вами.

Чтобы не рассуждать об этой больной для меня теме, я скажу просто: российские власти называют события 2008 года «принуждением к миру», я же это называю «принуждением к войне».

Евгений Бойко: После трагических событий, когда политика грубо вмещалась и в культуру, диалог стал тише?

Гия Канчели: Наверное, да. Я пока не ощущаю сближения в культуре, и мне больно, когда не только российские власти, но и вполне образованные люди никак не могут понять, что Кавказский хребет и Берлинская стена — это разные вещи. Когда говорят о Северной и Южной Осетии. Вот Берлинская стена могла разделить на две части. Временно. А Кавказский хребет народ не разделяет.

Просто на территории Грузии всегда жили осетины, прекрасно жили, но, к моему великому сожалению, были допущены ошибки. С одной и с другой стороны. Фатальные ошибки. Я хочу, чтобы люди понимали, что двенадцать метров Берлинской стены и шесть километров — это не одно и то же.

Евгений Бойко: Как правило, творческие контакты всегда шли впереди политических.

Гия Канчели: Они и идут!

Евгений Бойко: Гия Александрович, у вас в номере портрет — о вы, Нино Рота и Эннио Морикконе. Это выгладит как шутка, но в ней есть смысл. Есть ведь музыка академическая, а есть музыка, которую пишет академический композитор, хотя она скорее, популярная — для кино, театра. Это было и во времена Бетховена и Моцарта. Как вы считаете, нынешнюю такую музыку будут изучать через сто лет в консерваториях?

Гия Канчели: Изучать будут музыку, которая будет продолжать свою жизнь. Здесь все очень просто. Музыка становится принадлежностью библиотечных полок только в том случае, если исполнители не балуют её своим вниманием. Когда исполнители продолжают ее играть, когда она востребована, особенно после смерти автора — значит, такая музыка продолжает жить. Мне кажется, что о музыке Альфреда Шнитке уже сегодня можно сказать, что она будет жить.

А что касается авторов, которые сегодня живы, тут всё под большим вопросом. Сегодня она забыта, а через много лет возможно станет необходима. История полна подобных примеров. Поэтому там, где существуют вопросительные знаки, я не люблю и не стану гадать. Не хочу выступать в роли пророка. Время все расставит по своим местам.

Евгений Бойко: Насколько в этом смысле история справедлива к композиторам? Ведь даже Иоганн Себастьян Бах был в свое время потерян на сотню лет.

Гия Канчели: Вы знаете, я не могу себе позволить делать какие-то сравнения, если присутствует фигура Баха. Это больше, чем композитор. Это какое-то явление божественное. А что касается остальных — информационное поле очень изменилось, и не может быть такого, чтобы десятилетиями какая-то гениальная музыка была бы в небытии. Такого просто не может быть. Просто сейчас сократились временные интервалы, если можно так сказать. Есть крупные явления в музыкальном мире, и наряду с ними существуют явления довольно интересные, но по своему значению уступающие им. Я не буду называть фамилии. А что касается вашего вопроса, думаю да, история справедлива.

Евгений Бойко: Но ведь и сегодня есть музыка, которая не находит интереса у слушателя, и, вероятно будет отложена до будущих поколений, но есть и музыка, которая получает признание уже сейчас.

Гия Канчели: Мне просто кажется, что существование разных жанров соответствует массовости аудитории. Потому что, допустим, замечательный певец Стинг является очень популярным. Его слушают очень много людей, с огромным удовлетворением. Я сейчас взял один из лучших примеров в популярной музыке. Та же группа «Beatles». А что касается серьезной музыки, тут не может быть такой огромной аудитории. Можно ли считать, например, поздние сонаты Бетховена популярной музыкой в народе? Только для определенного круга. Это элитарная часть публики, которая приобщена к классике.

Евгений Бойко: Классическая музыка остнется уделом не самых широких слоёв публики? Или все-таки, при определенных условиях, она может вписаться в общий культурный процесс?

Гия Канчели: Я знаю огромное количество людей, имеющих прямое отношение к искусству. Но зачастую люди, связанные с конкретным видом искусства, не особо интересуются другими явлениями. Есть литераторы, которые очень редко ходят в театр, есть композиторы, которые практически не интересуются, что происходит в современной поэзии и прозе. Если люди, посвящающие себя искусству, никак не интересуются тем, что происходит в смежных культурах — сложно требовать от широкой публики одинакового отношения к популярной музыке и серьезной.

Евгений Бойко: При написании произведения вы ориентируетесь на определенного слушателя?

Гия Канчели: Камерную и симфоническую музыку я пишу для себя. Когда я работаю в театре и в кино, то я работаю для режиссера, который является автором фильма или спектакля. Я вынужден делать то, что меня просит режиссер. Если говорить о моей симфонической и камерной музыке, то там я хозяин положения, сам ставлю перед собой задачи. И в меру своих композиторских возможностей их решаю — вот в этом разница.

Евгений Бойко: Возникает ли у вас при этом внутренний конфликт?

Гия Канчели: Нет, конфликта нет. Я думаю, что композитор должен уметь делать все. Он должен уметь написать цирковую музыку, буффонаду, джаз. Он должен это уметь делать без внутреннего сопротивления. Если для меня эти жанры далеки, сразу будет чувствоваться искусственность музыки. Много блестящих композиторов, которые совершенно не владеют жанрами легкой музыки. Альфред Шнитке был универсален, он мог написать все.

Евгений Бойко: А Микаэл Таривердиев? Он считал, что его недооценивают как академического композитора.

Гия Канчели: Почему же? Мне кажется, его супруга все делает для того, чтобы его музыка звучала и вызвала интерес у публики. Честь ей и хвала!

Евгений Бойко: Он пишет интонационно очень понятным языком, и эта музыка могла бы стать мостиком между слушателем подготовленным и не слишком искушённым. Как вы считаете?

Гия Канчели: Я не сторонник такого понятия, как «подготовленный». Я считаю, что любой человек, если он знает кто такой, например, Шекспир, если он начитан, придет на любой концерт, – он получит свое. Я в этом уверен. Ведь вся прелесть музыки в том, что она абстрактна. Она не может у двух людей вызвать одинаковые эмоции. Даже у самых близких людей. Она вызывает разные чувства, размышления, разное отношение. И это прекрасно.

Мне сейчас вспомнилось, как еще в советские годы одна музыковед со слезами на глазах рассказывала о «Пасторальной» Симфонии Бетховена. Она вдохновенно объясняла, когда «пошел дождь», «вышло солнце, появилась радуга»…Тем самым она миллионам людей давала понять, что симфония — как книга. Хотя, на самом деле, она отталкивала людей, потому что в музыке, там, где кто-то в процессе прослушивания представит себе радугу, кто-то другой увидит что-то свое. У всех разное восприятие — и это нормально.

Евгений Бойко: Уместна ли аналогия, когда мы читаем книгу или смотрим экранизацию по ней? Когда человек читает, происходит созидательный творческий процесс — воплощая сюжет в голове, визуализируя его, читатель становится своего рода соавтором. А в кино он уже получает готовое изображение, как потребитель.

Гия Канчели: Да, к сожалению, экранизации бывают ещё и большей частью не очень удачные. А что касается музыки, то о её нужно просто слушать. Больше даже не слушать, а именно чувствовать.

Евгений Бойко: Считается, что западные слушатели по большей части ходят на концерты, на выставки, потому что это модно и престижно, а в России есть определённый слой населения, пусть он менее велик, который очень глубоко проживает соприкосновение с культурой. Но именно он и составляет большинство в залах. Так ли это?

Гия Канчели: Я не люблю, когда начинают разделения по какой-то особенной группе слушателей. Когда-то филадельфийский оркестр ехал на гастроли в Нью-Йорк. Я был в Филадельфии, где исполняли мое произведение с Гидоном Кремером. В Карнеги-Холле был тот же самый концерт, который состоялся ранее в Филадельфии. Зал был переполнен. После этого я написал о том, что сидя в зале на этом исполнении, я мечтал о том, чтобы там сидела публика из Екатеринбурга. Потому что такой звенящей тишины, как в Екатеринбурге, когда мою музыку там играли, я не смог ощутить в Карнеги-Холле.

Когда я нахожусь в концертном зале, мне важно именно качество тишины, которое я за много лет уже научился отличать. И когда Темирканов дирижировал мое произведение в Колонном зале в Москве, была именно такая тишина. И это и есть самое большое вознаграждение за труд, который я вкладываю в написание музыки.

Олеся Соснина: Как вы считаете, за каким жанром классической музыки будущее? Симфония, опера или вокальные жанры?

Гия Канчели: Я думаю, что за всеми жанрами. Мне сложно ответить на этот вопрос. Сложно предугадать, какой жанр вырвется вперед. Это связано с тем, что просто меняется качество понятия Романтизма. Ведь Романтизм существует всегда, он живет во всех эпохах, но он меняет свое одеяние. Эмоции разные.

Некоторые думают, что с приходом сериальной техники Романтизм исчез навсегда, но это неверно. Он все равно существует, просто в других формах. Мне кажется, что нельзя одинаково относиться к разным явлениям одного и того же времени. Допустим, музыка Лигети для меня намного ближе, чем музыка Булеза, в которой я не нахожу для себя ничего интересного. Я слушаю ее, понимаю, что это крупный музыкант и известный дирижер, но я там не нахожу той боли, того чувства сострадания, без которых для меня музыка перестает существовать.

Евгений Бойко: А должна ли музыка существовать именно в мелодической форме? В ХХ веке прежнее значение мелодии исчезло.

Гия Канчели: Понятие мелодии изменяется, как и все остальное, но она продолжает существовать, она не исчезла.

Евгений Бойко: А связан ли кризис слушательского восприятия современной музыки с трансформацией мелодии? Ведь порой она просто неуловима.

Гия Канчели: Если мы от современной музыки требуем того же самого, что мы видим в произведениях Чайковского или Брамса, это неправильно. Сейчас меняется не только форма и драматургия. Мелодия тоже изменилась. А если вы хотите пример мелодии, созданной на том же уровне, на котором она существовала в эпоху Баха, возьмите Sanctus из «Реквиема» Шнитке, послушайте эту музыку. Я первый раз слушал это у него дома, и у меня было впечатление, что её написал композитор той эпохи.

Или вспомним Стравинского, «Симфонию псалмов», когда в середине сочинения вступает хор, гениальная мелодия, какие мы видим у Моцарта и Гайдна. У Антона Веберна трудно найти мелодию, но это пример потрясающей тембральной драматургии, которую он создал.

Евгений Бойко: А национальная речь, язык, и музыкальная интонация — насколько они, по-вашему, связаны?

Гия Канчели: Музыка является выражением всего, что происходит вокруг творца, как на родине, так и за ее пределами. Даже самые авангардные явления в музыке представляют определенную культуру. Луиджи Ноно представляет итальянскую культуру, и это чувствуется в музыке. Оливье Мессиан – представитель французской культуры, Карлнхайнц Штокхаузен – представитель немецкой культуры.

Евгений Бойко: Как вы сами внутренне ощущаете себя – русским композитором, грузинским, или «композитором мира»?

Гия Канчели: Я не думал об этом. Я родился и вырос в Грузии, мой родной язык грузинский, я преклоняюсь перед грузинским народным многоголосием, перед грузинской культурой. Это моя родина и я считаю себя все-таки композитором, принадлежащим к грузинской культуре.