Анатолий Рябов: «Остаться честным человеком»

Дело педагога Анатолия Рябова, обвинённого в сексуальных домогательствах к несовершеннолетним, медленно, но верно продвигается к судебным слушаниям. Слишком неповоротлива репрессивная машина, чтобы развернуть назад процесс на этапе предварительного следствия.

Трудно сказать, что можно было расследовать в деле, где нет ни одного доказательства, кроме слов – и к тому же слов людей с не самой красивой репутацией – но нашей Фемиде не привыкать обходиться более чем скромным набором улик. Делу, попавшему в производство, ничего не остается, как продолжать производиться, подобно десяткам других педофильских дел, ставших вдруг так нужными стране. Поскольку эти процессы, как правило, проходят в закрытом режиме – публично обсуждаются единицы.

Почему дело Рябова не прошло в тихую? Почему учителя защищают, не поверив в его виновность?

anatoly_ryabov

Анатолий Рябов: «Ученики растрогали, поддержали, придали сил»

Музыкальный мир – это очень специфическая, по-своему уникальная среда. И в области музыкального образования особенно ярко видна эта специфика, суть которой – публичность. Учебное заведение, по праву считающееся кузницей музыкальных кадров высочайшего уровня – Центральная музыкальная школа при Московской консерватории им. П.И. Чайковского – в миниатюре отражает тенденции мира большого искусства.

Здесь царит жёсткая конкуренция, состязательная атмосфера – с одной стороны, и открытость, невозможность обмана, подмены результата – с другой. Здесь сильнейший – это талантливый. И самое строгое жюри – те, кто рядом, так как невозможно обмануть коллег, конкурентов, соучеников, невозможно получить признание незаслуженно. Музыкант должен постоянно подтверждать, доказывать свой уровень, и не только исполнительский. Любые человеческие слабости и грехи становятся известными быстрее, чем это осознает их обладатель. Тайным не остаётся ничего. Слава – как хорошая, так и дурная – шлейфом ходит за музыкантом. У каждого есть персональное нематериальное «портфолио», послужной список, свой удельный вес в мире музыки. Ничего нельзя вычеркнуть, каждая заслуга, со знаком плюс или минус, навсегда остается при человеке. И педагоги в этом открытом пространстве – всегда на виду.

Многие родители учеников ЦМШ посвящают жизнь таланту своих детей: мамы не работают, ходят на все занятия, живут интересами ребёнка в стенах школы, некоторые – находясь там целыми днями. И общаются между собой, обмениваются опытом, знаниями и, чего греха таить, сплетнями. Прежде чем доверить учить своё талантливое чадо преподавателю – принято кулуарно наводить справки, поэтому выбор всегда продуман. В стенах ЦМШ переход от одного педагога к другому, исходя из взаимных задач и уровня притязаний, является обычным шагом. Ученик и преподаватель должны подходить друг другу, чтобы толк от занятий был максимальным. Могут быть, конечно, и творческие конфликты, непонимание, несовместимость натур, но приличные люди стараются разрешить споры порядочными способами, ведь в любом случае в сухом остатке будет только то, что называется репутацией.

Жизнь показала, что есть удивительные, скрытые от простого глаза закономерности. Да, конечно, сила воздействия средств массовой информации велика, и в плохое всегда верится легче, чем в хорошее. Но когда человек не виноват, то в сфабрикованные обвинения, состряпанные на скорую руку в озоновой дыре нашего правосудия, не верит никто, даже те, кто готов сочувствовать всем «жертвам педофилии» без разбора. Мы видим сегодня, что в результате оговора авторитет Анатолия Рябова не пострадал: напротив, благодарность и преданность его учеников простирается на всю планету, вовлекая в борьбу за честное имя учителя всё новых участников. Каждый день находится кто-то, кто, вникнув в детали, узнаёт, что педагог Рябов оговорён и нуждается в защите и поддержке.

Доброе имя нельзя купить, но также нельзя и отнять. Можно объявить преступником, назначить педофилом по телевизору кого угодно, но невозможно заставить людей поверить в бездоказательные обвинения, сколь чудовищными они бы не выглядели, когда их выдвигают против честного человека.

Что чувствует учитель, попавший в жернова системы на волне всеобщей педоистерии? Как он и его близкие переживают эту драматическую ситуацию? Что является поддержкой, где черпаются силы? Ответы на эти вопросы мне хотелось услышать от Анатолия Рябова. Беседа проходила втроем, с участием его жены, Елены Анатольевны Гриневич.

Анна Сорокина: Анатолий Яковлевич, ваша педагогическая работа в ЦМШ прервалась в середине декабря 2010 года. Расскажите о вашем увольнении.

Анатолий Рябов: Вечером 8 декабря в ЦМШ был концерт учеников районной музыкальной школы, где работает моя жена. Заканчивался рабочий день, я занимался в классе, потом заглянул на концерт, послушать ученицу жены. Я был в зале около восьми часов вечера, когда мне позвонила секретарь директора и сказала, что меня вызывают. Когда я вошёл в директорский кабинет, Якупов протянул мне заявление Корнийчук: «Вот, ознакомьтесь». Я прочёл и сказал, что это клевета. Якупов ответил, что это не первый случай, были ещё жалобы. Я спросил: «Почему я о них ничего не знаю?» Конкретных фамилий Якупов не называл.

Анна Сорокина: Какова была ваша реакция на обвинения, что вы чувствовали в этот момент?

Анатолий Рябов: Первое, что я сказал: «Вы знаете, что это неправда. Это полный бред – такие обвинения. Не было никаких случаев. Вы знаете, что ничего этого не было, и нет». Якупов не реагировал, продолжал говорить только то, с чего начал. Что по этому заявлению Корнийчук для меня могут быть тяжёлые последствия, особенно, учитывая, что у меня в этой школе работает дочь, учится внучка. «Вы все будете опозорены, – сказал Якупов, – и я рекомендую вам тихо-мирно уйти из школы». Сказал, что если я тихо уйду, то ничего не будет, а если останусь, то последствия будут громкими. Попросил меня написать объяснительную записку относительно заявления Корнийчук. Я написал, что ничего подобного никогда не было, и что целью этого заявления была моя дискредитация, и отдал объяснительную записку секретарю. Какое состояние может быть у человека, когда ему предъявляют такие обвинения непонятно с какого боку? Ощущение полной нереальности! Кошмарный сон наяву. Вернулся в зал, рассказал жене.

Елена Гриневич: А мы там празднуем, банкет… Концерт закончился, у нас праздничная атмосфера, поздравления. Это был отчетный концерт нашей школы, торжественное событие, и мы снимали зал и столовую в ЦМШ. Он пришёл очень расстроенный и выложил: «К чертовой матери всё! Такое написать! Неизвестно, в чем обвиняют, уж не знают, что и придумать!» Я даже не сразу поняла, о чём речь.

Анатолий Рябов: Дома стали обсуждать, как быть. Не было никаких сомнений, что это интрига, чтобы выжить меня из школы. Сразу бросилось в глаза, что выражение «девичьи места» – это якуповкий лексикон, одна из его характерных прибауток. Было похоже, что заявление написано под диктовку. Я подумал, что это, скорее всего, продуманный ход, и неизвестно чего можно ожидать ещё. Дочери мне стали говорить, что здоровье дороже и надо плюнуть на всё и уходить. Старшая дочь у нас врач, сразу сказала, мол, уходи оттуда, хоть отдохнёшь наконец-то. Самочувствие было плохим, морально тяжело, и физически тоже. Угнетало всё: и низость этих обвинений, и тревога за семью, за учеников, которых тоже нельзя вот так вдруг взять и бросить посреди года.

Елена Гриневич: Последующие три дня звонили люди из окружения Якупова, нагнетали обстановку, предупреждали, что Рябову лучше написать заявление об уходе, чтобы не было хуже.

Анатолий Рябов: Да, в те дни была сложная обстановка. Звонили доброжелатели по несколько раз на день, выспрашивали: что я собираюсь делать, буду увольняться или нет. И все вели к одному: «Не забудьте, у вас там работает дочь и учится внучка. Зачем вам всё это надо? Грязью всех обольют». А 11 декабря позвонил и сам Якупов, разговаривал с моей женой.

Анна Сорокина: Елена Анатольевна, расскажите подробнее о вашем телефонном разговоре с Якуповым.

Елена Гриневич: Это была суббота. Толя в этот день занимался дополнительно с учениками, готовил к концерту. Якупов знал это, позвонил мне без него, и сразу начал нажимать, чтобы я убедила Рябова написать заявление об уходе. Разговор он направлял только в то русло, которое было выгодно ему. Говорил, что Рябову лучше тихо уйти, а не то будет опозорен навеки. Я сразу сказала, что всё это ложь и клевета, а обвинения просто смешны.

Любые аргументы Якупов пресекал: «Вы не о том говорите». Когда я напомнила Якупову о том, что Рябов ещё в конце ноября отказался от Корнийчук – он, к моему удивлению, стал это отрицать: «Не было никакого заявления об отказе от Корнийчук! Вы опять не о том говорите. Вам надо убедить его написать заявление, чтобы не было хуже». Давил, постоянно сворачивал к тому, что последствия будут опасными. Я даже спросила: «Вы что, угрожаете мне?» И очень настаивал, чтобы я сама пришла в школу, где я будто бы смогу узнать некие подробности у Дубровской и Макаровой. На что я сказала, что про все недостатки Рябова за сорок лет совместной жизни я знаю лучше других, и нового ничего не услышу. «Вы придёте в понедельник?» – уточнил Якупов. Чтобы отвязаться уже, наконец, от этого долгого дурацкого разговора, я ответила, что подумаю.

Но, положив трубку, сразу же позвонила Макаровой. «Лена, я ничего не знаю!» – испуганно сказала Макарова. «Директор же сказал, что вы должны мне что-то сказать». «Мало ли что сказал директор? Я ничего не знаю!» – открестилась Макарова, которую на тот момент, видимо, Якупов ещё не предупредил, не ожидал, что я так быстро перезвоню ей.

Анна Сорокина: Анатолий Яковлевич, тем не менее, 13 декабря вы написали заявление об уходе. Что явилось решающим доводом, подтолкнувшим вас к этому шагу?

Анатолий Рябов: Я хотел защитить свою семью от грязи. Зная Якупова и его давнюю неприязнь ко мне, я не сомневался в его намерении выжить меня из школы любой ценой. Я понял, особенно после этого его звонка моей жене, что он не оставит нас в покое. У меня дочь работает в ЦМШ. Я не хотел, чтобы там был скандал, который мог травмировать мою дочь и внучку. Позднее мы внучку из ЦМШ забрали, надеюсь, до лучших времён, когда всё это будет позади. Я был расстроен, подавлен, плохо себя чувствовал. Заявление об увольнении я написал и отнёс на следующий день после разговора Якупова с моей женой.

Елена Гриневич: Толя нам тогда ничего не сказал, просто пошёл и подал заявление. В воскресенье 12 декабря был концерт в Союзе композиторов, и он пошёл в школу, чтобы привезти свою ученицу, интернатскую девочку-иностранку, играющую на этом концерте. И перед тем подал это заявление, с формулировкой «по состоянию здоровья».

Анна Сорокина: Как принял заявление об уходе директор ЦМШ?

Анатолий Рябов: Директор был очень доволен и благодушен. Попросил поставить число с понедельника. И сказал почти смешную фразу: «Я могу вас оставить по совместительству, дав учеников-мальчиков». Но в тот момент я юмора не оценил, про «совместительство с мальчиками» сразу сказал категоричное «нет». Очень жаль было бросать детей в середине учебного года, да ещё перед полугодовыми экзаменами. Поэтому я написал заявление о приёме меня на почасовую работу: чтобы класс мог сдать при мне зачёты. Я пробыл в школе ещё три-четыре дня, пока ученики играли зачеты, а потом ушёл на больничный.

Анна Сорокина: Однако через неделю на стол директора легло другое заявление: о восстановлении на работе. Почему вы решили вернуться?

Анатолий Рябов: Вернулся, прежде всего, потому, что педагогика – смысл моей жизни, это и есть моя жизнь. И потому, что знаю, что я невиновен. К тому времени я сходил к адвокату Игорю Трунову, которого мне порекомендовали родители учеников. Показал копию того самого заявления от матери Корнийчук. Адвокат сказал, просмотрев заявление, что в нём нет ровно ничего. Ну нет там ничего такого, чего можно было бы опасаться, нет оснований для уголовного преследования! Он даже воскликнул: «Да это проще пареной репы!»

У меня не было причин не доверять мнению адвоката Трунова. И ведь действительно, даже в самом тексте заявления Корнийчук – это заявление Якупов пустил в открытый доступ, так что тайной это не является – кроме упоминания «девичьих мест» есть и фраза о том, что у неё нет никаких доказательств. Адвокат рекомендовал безотлагательно восстанавливаться на работе. Вторым фактором было то, что очень просили ученики.

Елена Гриневич: Ученики не просто просили, ученики буквально рыдали! Родители приезжали к нам домой, ждали под дверью, встречали и провожали. И сразу же после увольнения Рябова начали звонить отовсюду. Круглые сутки телефон не умолкал, и днём, и ночью звонили, некоторые же в других часовых поясах живут, за границей. И все возмущались: «Какая педофилия? Чушь!» Никто не хотел верить, что это серьёзно. Адвоката именитого нашли, посоветовали разобраться с его помощью, грамотно восстановиться на работе. Родители упрашивали, корили: «Вы нас бросаете! А вы о нас подумали?» Умоляли вернуться.

Анатолий Рябов: Я всю жизнь с ними, 22 года только в ЦМШ проработал, сам учился в ЦМШ, и мне было жалко учеников. Чувствуя их поддержку, я решил вернуться. К тому же, подлечился на больничном, чувствовал себя уже лучше. Ученики своей преданностью меня просто растрогали и поддержали, придали сил. Чувство опасности как-то притупилось, и угрозы Якупова не казались существенными. Я и подумать не мог, чем это обернётся! Был рад, что ученики оказали такую поддержку, ни на секунду не усомнились в моей правоте.

Анна Сорокина: В декабре в Интернете на музыкальных форумах в считанные часы после вашего увольнения началось обсуждение этого вопроса. Через полгода, как известно, теперь уже бывший директор ЦМШ Якупов обвинил вас в том, что вы сами организовали кампанию в свою защиту. И, более того, также и кампанию по смещению Якупова с должности директора. Что вы можете сказать об этом?

Анатолий Рябов: Ну что вы, это просто смешно, какая кампания! Я не владел компьютером, и сейчас не владею, и не собираюсь овладевать. Считаю, поздно учиться, и не питаю никакого интереса.

Елена Гриневич: Все эти обсуждения на форумах были без нашего участия. Уже потом до нас стали доходить слухи, что на «Форуме Классика» идёт обсуждение на тему «Якупов, покиньте ЦМШ». На тот момент мы ничего об этом не знали. Я компьютер немного начала осваивать только когда муж попал в СИЗО, в моём возрасте это непросто. А тогда, 16 декабря, например, я была очень удивлена, когда Толя рассказал мне, что ему вдруг позвонил замдиректора Ермаков и сказал, что если он, Рябов, напишет в Интернете, что в школе всё хорошо, и что Якупов А.Н. – хороший директор, то тогда на него не будут подавать заявление в прокуратуру. Видимо, Якупов подозревал Рябова в том, что тот сам себя защищает и других науськивает – настолько ему было трудно даже вообразить, что Рябова действительно любят и уважают, и что защищают его люди по своей инициативе. Ну по себе судит человек, что тут поделать.

Анатолий Рябов: Ещё в те дни, когда я принимал зачёты, сразу после подачи заявления об увольнении, меня в курилке спрашивала Дубровская: «Знаю, что это не ты. А кто это мог бы написать?» Я даже не знал, о чем речь! Оказалось, в Интернете идёт обсуждение ситуации с моим увольнением. И раскрутилось, и пошло. И сразу стали писать и про Якупова, и про Корнийчук. Якупов мне этого простить не мог, и до сих пор, небось, так и думает, что это я затеял: критику его в Интернете, потом письма в Министерство… А я ни сном, ни духом, как говорится. Не делал этого, и не знаю, кто делал. Могу только сказать спасибо всем, кто не дал меня в обиду.

Анна Сорокина: Итак, вы решили восстановиться на работе в ЦМШ и написали соответствующее заявление.

Анатолий Рябов: Да. Написал заявление о восстановлении, мотивируя тем, что на момент подачи заявления об увольнении я был в стрессовом состоянии. Упомянул также про шантаж и давление, и 20 декабря мы вместе – у меня было высокое давление, жена побоялась отпускать одного – пришли к Якупову, отдали это заявление. Его первыми словами было: «Теперь пеняйте на себя!»

Елена Гриневич: Я ему сразу ответила, что теперь этот вопрос ему можно обсуждать с нашим адвокатом. На что Якупов буквально взъярился: «Нет, это ваш адвокат будет разговаривать с моими адвокатами!» Потом зачем-то вызвал Ермакова и Дубровскую – своих заместителей. Ермаков не пришёл, а Дубровскую, когда она вошла, я сразу спросила: «Вы что-то хотели мне сказать?» – имея в виду тот звонок Якупова. «Нет, ничего», – ответила Дубровская, села и молчала. Якупов был очень раздражён, и сказал, что теперь заявление будет подано «в прокуратуру» – почему-то именно так и назвал, а не «в следственные органы».

Анатолий Рябов: После этого я уже ни с кем из них не контактировал. Уже потом мне рассказали: о том, что я уволен по причине педофилии, Якупов объявил детям прямо на репетиции школьного оркестра, а на малом совете школы пустил по рукам заявление Корнийчук, и всё это в ближайшие дни после моего увольнения. То есть, испачкать мою репутацию ему, видимо, было важным сразу же – опасался, что я передумаю, спешил пустить слух.

В коллективе моё увольнение вызвало волнения. Без меня прошёл педсовет в конце года, где обсуждалась и причина моего ухода. Педагоги тогда проголосовали в мою поддержку, но Якупов даже следователям предоставил протокол с подменой этого вопроса, на следующем педсовете этот факт выяснился. И мои заявления, где я отказываюсь от ученицы Корнийчук – утаил, просто спрятал. Механизм моего увольнения уже работал. Так что, несмотря на поддержку педагогов школы и родителей, в январе я получил по почте уведомление о том, что я могу забрать свою трудовую книжку. Выяснилось, что уволен я был буквально сразу, в день подачи заявления: 13 декабря 2010 года.

Анна Сорокина: Увольнение оказалось ещё не самым худшим событием: в январе 2011 года вас арестовали. Расскажите, как это произошло.

Анатолий Рябов: Был вечер 13 января – «новый год» по старому стилю. Вдруг в полдесятого звонок: «Вы должны прямо сейчас приехать в пресненский отдел». Жена сказала: «Звони адвокату». Я позвонил, и адвокат сказал: «Никуда не ездите, я утром приеду».

Елена Гриневич: После этого было ещё несколько звонков, следователи звонили поочерёдно, разные – Манякин, Калимулин, Бугров – и говорили в таком тоне, что было похоже, что какая-то компания просто развлекается! Сами посудите: «Вот тут у нас девушка сидит и на вас жалуется». Как это надо понимать? Почти ночью, в праздник. Причем, когда я сказала им, что для вызова нужно прислать повестку, в ответ услышала: «А вы скажите ваш адрес, и мы пришлём!». Весело так, со смешком.

Я позвонила в опорный пункт милиции, обрисовала, что происходит, спросила: может ли быть в такой форме вызов в прокуратуру? Мне ответили однозначно: нет, без повестки вызова быть не может, а это, похоже, звонят хулиганы. Рекомендовали, если что, вызывать наряд. Адвокат тоже сказал, что надо подождать до утра, а там выясним, что к чему.

А утром приехали на простой машине двое в штатском. Сказали: «Надо просто поговорить». Были любезны, улыбались. У нас гостила Катя, внучка маленькая, прыгает вокруг них, спрашивает: «А скоро дедушка вернётся?» Они ей: «Скоро, скоро». В тот момент особой тревоги у нас не было, потому что думали: поговорят и разберутся во всём. В пресненский отдел поехали адвокат, старшая дочь. И там поняли, насколько плохо дело. Рябова уже не выпустили, добивались «признания вины». И документы у них не были готовы: только к шести часам вечера было предъявлено обвинение! А решение о заключении под стражу – вообще только на следующий день. До тех пор возили в наручниках туда-сюда по всей Москве, так как ему стало плохо – гипертонический криз. Около здания суда, где избиралась мера пресечения, собралось много народу, съехались ученики, коллеги и мы, родственники. Когда Толю привезли к суду в «воронке» и в наручниках – все плакали.

Анатолий Рябов: Из Пресненской прокуратуры меня на «Скорой» привезли в 20-ю больницу. Из больницы – на Петровку, 38. Петровка меня не взяла, так как было написано в медицинском заключении, что я нуждаюсь в госпитализации. Потащили обратно, на Пресню. Потом в 20-ю больницу снова, и врачи просто понизили мне давление медикаментами, поскольку госпитализировать меня им не дали. Только к вечеру 15 января я попал в СИЗО.

Анна Сорокина: Получается, вас более суток держали в непонятном статусе, перемещая в состоянии гипертонического криза по городу? Кормили хоть?

Анатолий Рябов: Я чувствовал себя очень плохо, временами просто в полубессознательном состоянии, так что голода даже не ощущал. Адвокат ещё 14 января написал протест, но меня удерживали сутки, дожидаясь решения суда об избрании меры пресечения. С утра 14 января до вечера 15 января меня постоянно то возили, то допрашивали, то помещали в «обезьянник» на несколько часов, а потом снова допрашивали. Предложили поесть один раз. На допросах от меня ждали «признательных показаний», в 20-ю больницу везли только тогда, когда видели, что я совсем плох. Потом, после помещения в СИЗО, при очередном кризе приходили врачи, понижали давление и отправляли обратно в камеру.

Анна Сорокина: Расскажите о ваших впечатлениях о двухнедельном пребывании в камере следственного изолятора.

Анатолий Рябов: Там, в камере, ко мне отнеслись хорошо. Меня сразу прозвали Дедом, и объяснили, что такую кличку дают только невиновным. Заодно порассказали, какими способами «наказывают» виновных, и успокоили, что мне, оклеветанному Деду, такое здесь не грозит. Уважали, сочувствовали, заботились обо мне. Соседи по камере сразу сказали: «Ну Дед, ты попал!» Удивлялись такой статье, в моём-то возрасте.

Я ведь там юбилей встретил, 65 лет. Да и следователи удивлялись на первых допросах: «Как это ты, отец, в твои годы – и по такой статье!» Я был очень подавлен происходящим, не мог даже говорить: само это слово, «педофилия», было даже стыдно упоминать – настолько для меня это дико звучало, просто чудовищно. Мучительными были мысли, что по такому гнусному обвинению все от меня отвернутся.

Узнал на встрече с адвокатом в СИЗО, что по телевидению меня «назначили педофилом» и показали это на всю страну. Опозорили, без суда и следствия. Я понял, что это заказ, и подумал, что раз это заказ – значит, я отсюда не выйду.

У меня было время подумать, вспомнить многое. Вспомнил, как не давал своих учеников-лауреатов играть солистами с оркестром Якупова, говоря, что играть с таким дирижёром вредно. Как отказался травить покойного Богорада. Как принёс Якупову на стол уже подписанное замминистра заявление об отказе от должности художественного руководителя ЦМШ – никогда не забуду, какое было при этом лицо Якупова и что он кричал тогда…

Было странное ощущение: никогда не думал, что меня есть за что судить и лишать свободы, однако видел обвинительный уклон с самого момента моего ареста. Меня склоняли дать «признательные показания» в том, чего я не совершал – сказать, что я хотя бы просто кого-то где-то не так потрогал, и тогда получу условный срок. И могу вам теперь сказать, что, осознав в СИЗО, что я «заказан», я принял твёрдое решение: лучше расстаться с жизнью, но остаться честным человеком, чем позволить Якупову так надсмеяться надо мной, и всеми нами.

Я не могу покупать свободу такой ценой. Мне дорого уважение всех, кого я люблю и уважаю, дорого моё честное имя. И я написал письмо-завещание свои близким: жене, дочкам. Не надеялся выйти. Освобождение под залог было для меня просто чудом, вторым рождением. Мои ученики и коллеги приготовили мне подарок: концерт через день после освобождения, в честь моего юбилея, где я и сам играл по их просьбе… Но были и тяжёлые моменты после выхода из СИЗО: там я не знал, до какой степени очернения доходят СМИ, как они это всё преподносят. Дома я увидел прессу, телевизор, и это произвело на меня настолько гнетущее впечатление, что я с тех пор больше ничего о своём деле не читаю. Столько было лжи, подтасовок, заклеймили «педофилом» мгновенно, и я поначалу просто даже не представлял, как можно от этого отмыться.

Анна Сорокина: На самом деле, как мы знаем, опозорить Рябова оказалось не так просто: те, кто вас знает, просто отказались в это поверить. Елена Анатольевна, расскажите, пожалуйста, как удалось добиться изменения меры пресечения Анатолию Яковлевичу на освобождение под залог?

Елена Гриневич: Знаете, я в это время сама была в плачевном состоянии, совершенно подавлена и разбита случившимся. Я не понимала, как могло такое произойти, не знала, как спасать мужа, не знала, что делать. Первые дни я просто непрерывно плакала. Меня поддерживала, конечно, семья – наши дочери. И ученики, коллеги – все поддержали, звонили со всех концов мира. И это они сами, в основном, родители и педагоги, всё организовали: письма, ходатайства, поручительства.

Педсовет в школе, ученый совет в консерватории – были в те дни проведены экстренно, обсуждали, как помочь, как освободить Рябова, писали письма, рассылали, разносили по инстанциям. Коллеги зарубежные, например, Владимир Крайнев в первые же дни написал министру культуры, что возмущён происходящим. Очень большая поддержка пришла из Киргизии, где мы проработали 18 лет, подписалась вся культурная элита. Ученики открыли группы «Анатолий Рябов» в соцсетях: «В Контакте», «Одноклассники», «Facebook», «Twitter». Открыли сайт. И ходили, обивали пороги прокуратуры, ходатайствовали, чтобы их вызвали свидетелями. Они же все постоянно присутствовали на уроках друг у друга, знали всю подноготную.

Анна Сорокина: В день изменения Мосгорсудом меры пресечения именно ученики и родители, как мы знаем, собрали практически всю сумму залога – огромного, по российским меркам – полтора миллиона рублей.

Елена Гриневич: Да, люди собирали для него эти деньги прямо у здания Мосгорсуда, отдавали сбережения, гонорары, премии. В первый момент, когда была объявлена сумма залога, я подумала, что нам её никогда не собрать. Толя, как выяснилось, подумал то же самое. А собрали всё в день суда, который закончился часам к четырём, и перечислили на счёт Мосгорсуда в этот же день. Этого добиться было непросто, так как бюрократическая машина работает медленно, да ещё всё происходило в конце недели, под выходные. То, что Рябов попал домой на следующий день – конечно, было равносильно чуду.

Анна Сорокина: Анатолий Яковлевич, известно, что в день вашего освобождения из СИЗО на вас поступило второе заявление: от матери Юрьевой. В отличие от Ирины Корнийчук, по истории Тани Юрьевой в интернете мало информации.

Анатолий Рябов: А по ней и не может быть много информации. Юрьева у меня не училась. Тут нечего даже рассказать, настолько поверхностное знакомство.

Анна Сорокина: Ну как же, ведь мы читали в интернете информацию, что Юрьева в августе 2009 года попросилась перевести её к другому педагогу…

Анатолий Рябов: Она не могла переводиться к другому педагогу, поскольку никогда не была зачислена ко мне в класс. Я занимался с этой девочкой эпизодически, в порядке консультаций для поступления в ЦМШ, когда она училась в музыкальной школе города Раменское. Доделывал с ней экзаменационную программу к поступлению, определял направление работы. Они всегда приходили вместе, с мамой, поскольку это моя позиция: родители сидят на уроке, чтобы продуктивность была выше. Мама запомнилась как женщина тихая, скромная, очень внимательно слушала.

В течение года приходили редко, летом стали ходить более регулярно, перед экзаменом. На её вступительном экзамене я и не присутствовал, уезжал в Словению на две недели – был в составе жюри конкурса. А распределение к педагогам происходит вообще только в сентябре, после начала учебного процесса и совещания отдела. Так что Юрьева изначально не попала в мой класс.

Анна Сорокина: Почему вы не взяли Таню Юрьеву в свой класс после её поступления?

Анатолий Рябов: У меня в классе было достаточно много учеников, и я, конечно же, не могу взять всех желающих. И уровень девочки меня не устраивал. Одно дело год учить одну программу, а другое – самостоятельная работа, темп роста, который был явно недостаточным. Школа у неё была слабая, и потенциала, интересного для меня как педагога, я не видел. Я маму предупредил, что при таком росте я не смогу взять в класс, и что вообще у меня класс переполнен. Они попали в класс Макаровой, и с тех пор я эту девочку видел только в коридорах. Изредка встретится – здоровается. Даже на зачетах не слышал.

Анна Сорокина: Как сказалось на отношении к вам появление второй заявительницы в деле?

Анатолий Рябов: Никак не сказалось. Как относились раньше, так и относятся. Ученики и родители звонят, спрашивают, чем можно помочь, приходят, переживают за ход дела. Я работаю, преподаю в Академии им. Маймонида.

Елена Гриневич: В нашей среде невозможно скрыть такие вещи, все всё знают про каждого. Рябову действительно верят, ситуация просто наглядно показала это. Ученики ведь не хотели перераспределяться к другим педагогам, даже когда Рябов уже был уволен из ЦМШ! Некоторые только в конце января согласились перейти к другим преподавателям, хотя принять их в свои классы были готовы многие педагоги отдела.

Та же Макарова, говорят, была не прочь забрать хоть всех, да только никто не пошёл. До скандалов доходило: весь декабрь так и были нераспределёнными, их собирали, убеждали.

Анна Сорокина: Анатолий Яковлевич, вы хотели бы вернуться на работу в ЦМШ?

Анатолий Рябов: Нет. Очень тяжёлые переживания были в стенах ЦМШ. Я не хочу это постоянно вспоминать. А ученики меня и сейчас очень поддерживают, и нынешние, и давние. И не только ученики. Ходили в следственный комитет, требовали допросить их в качестве свидетелей и коллеги-педагоги ЦМШ, долгие годы работавшие в соседних классах, и родители, которые присутствовали на уроках и давно знают меня. Ведь всё происходило на их глазах. В классе постоянно присутствовали даже ученики из классов других преподавателей, приходили со своими друзьями, я это всегда разрешал. И обстановка была такая, что все делились своими проблемами, делились бедами и радостями. Человечная атмосфера была, тёплая. Я всегда считал, что для раскрытия музыканта нужно, чтобы чувствовал себя в классе как дома. Мне очень жаль покидать ЦМШ, но работать там теперь мне было бы слишком тяжело.

Предыдущие части интервью:

Часть первая: Анатолий Рябов — «Я до сих пор не понял, за что должен отвечать!»
Часть вторая: Анатолий Рябов — «Держать планку, в любое время».

P.S. – Анна Сорокина

Человеческая подлость обходится слишком дорого, и обидно, что расплачиваются те, кто не имеет к ней отношения. В пылу официальной кампании защиты детей пострадали в первую очередь сами дети. Очень жаль, что выпуск учеников Рябова в ЦМШ был последним. Ещё не состоялся суд, а уже наказана отечественная педагогика: лучшая школа страны, ЦМШ, потеряла выдающегося преподавателя блестящей пианистической школы. Досадно осознавать, что всего этого могло бы не произойти, если бы не предпосылки в стенах ЦМШ последние годы.

Вопросы, на которые никогда не поздно попытаться ответить, могут уберечь от оговора других педагогов, ведь потенциально в опасности – любой. Как можно было допустить, чтобы в этой необычной школе, где необходима обстановка кристальной чистоты вокруг юных, талантливых душ, укоренилась тягостная атмосфера лжи и предательства? Как могло случиться, что уникальное музыкальное образовательное учреждение, кузницу талантов, доверили человеку без опыта работы в образовании, без квалификации классического музыканта, с тёмным прошлым, с позором уволенному из Росгосцирка?

Что это за человек, который подписывает донос на Рябова от администрации школы, повлекший арест педагога, а через неделю подписывает ходатайство в Мосгорсуд об изменении меры пресечения? Если уверен в виновности того, кого сам заклеймил без суда и следствия, не логичнее было бы просить скорейшего осуждения, а не освобождения преступнику, заверяя суд в его теперь уже положительных качествах? А после освобождения учителя снова доносить, жаловаться и рассылать неприличные письма – «странная история доктора Джекила и мистера Хайда»?

Возможно, весь секрет данных метаморфоз в том, что некоторая часть их происходила на глазах коллег и подчинённых, на виду, верхушкой айсберга. А остальная, подводная его часть – в кругу людей совсем иных профессий, и к тому же весьма скрытно, в кулуарах и кабинетах. Но, как известно, нет ничего тайного, что не стало бы явным, и дурные поступки имеют свойство саморазоблачаться.

И вот уже каким-то непостижимым образом во всемирной паутине ходит множество копий настолько позорного письма, что даже автор готов от него отказаться. А центр «Озон», успешно посадивший многих, вдруг начисто лишается своей легитимности в результате проверок.

И что остаётся в деле Рябова? Шитое белыми нитками обвинение, основанное лишь на словах, сколько бы этих слов ни было запротоколировано в закрытых кабинетах следственного отдела. Эта диспропорция, увы, не мешает делу дойти до суда, в ожидании которого профессор Рябов черпает силы в своей родной стихии – работе со студентами.


.