Анатолий Рябов — «Я до сих пор не понял, за что должен отвечать!»

Стоит включить вечером телевизор, в новостях российских каналов нас обязательно познакомят с поимкой очередного педофила. Грамотно составленный репортаж вызовет праведный гнев и желание бороться с очередной заразой, напавшей на нас. И чем больше об этом говорится, тем больше этого вокруг. Приходится лишь удивляться, как же раньше мы не знали об этом, раз этого так много? Куда же мы все смотрели?

Мы смотрим туда, на что показывают пальцем. Нам поочерёдно показывали врагов народа в 1930-х, предателей и дезертиров в 1940-х, шпионов и диверсантов в 1950-х, далее — валютчиков, спекулянтов, подпольных коммерсантов, любителей джаза и рока, разного рода неформалов, etc. Каждый раз очистительная компания вызывала живейший отклик масс — ну ещё бы, ведь враги посягали на святое — безопасность государства, его моральные и экономические устои. По всем этим статьям люди сидели, и сидели подолгу. Сидели за доллары, за то, что переписывали кассеты с записями Высоцкого и Вертинского, за купленный из-под прилавка магнитофон, за «Греческую смоковницу».

Проходило время, нелепость и несостоятельность обвинений становилась всем очевидной — людей отпускали. Но что далее? Правильно — нужен новый враг. Теперь враг внутренний и внешний принялся за детей — и людей сажают одного за другим.

Девочка упала со шведской стенки, её привезли в больницу. Лаборант перепутал флаконы или плохо помыл их, в анализах 6-летнего ребёнка нашли то, чего там быть не должно. Арестовали отца — на всякий случай. Сделали анализы повторно, более тщательно, найти ничего уже не нашли, выяснили, что девочка девственна, но поздно — отец, Владимир Макаров, который неправильно повёл себя на следствии (начал возмущаться), получил 13 лет за насилие над собственной дочерью. Достаточным основанием для судьи стал рисунок, на котором девочка нарисовала кошку с подозрительно пушистым хвостом.

В глухой деревушке молодой детдомовский парень сошёлся с несовершеннолетней девушкой. Жили вместе — счастливо, но недолго. Пришла разнорядка на педофила. «Где ж его брать?» — почесал затылок местный участковый. И вспомнил. Взяли этого парня. Девушка на суде рыдала, просила отпустить — судья, не моргнув, отправила парня за решётку — за насилие над ней. Это история от Михаила Ходорковского, самого находящегося в тюрьме — там таких историй пруд пруди.

В Центральной музыкальной школе Москвы, главной школе страны, мамаша 13-летней девочки, недовольная тем, что преподаватель отказался от её дочери в своём классе, пришла с проблемой к директору. Репутация у мамаши была скандальная, брать её ребёнка в класс отказывались. Директор же давно хотел избавится от этого педагога — и вот появилось заявление, что педагог гладил её дочь по коленке. Сделка всех устроила — мамаша «с повышением» заполучила для дочери в новые педагоги профессора Московской консерватории, неугодный преподаватель был тут же уволен по «собственному желанию».

Но вот незадача — будучи уверенным в нелепости и несостоятельности обвинения, он, по совету юриста, решил восстановиться. Бумаге дали ход — через несколько часов Анатолий Рябов был арестован. За заслуженным пианистом, воспитавшем 70 лауреатов международных конкурсов, приехал воронок, и 65-летнего профессора музыки в наручниках сопроводили в камеру. Не помогло ни возмущение музыкальной общественности, ни письма в защиту, ни нелепость самого обвинения. Зарвавшегося директора, спохватившись, уволили, но Рябов уже был в железных руках следствия. Ему сделали предложение дать взятку — отказался. Итог полугодовой работы следователей — дело было переквалифицировано в ещё более тяжёлую статью — с насилием. На днях оно благополучно пошло в суд.

Педоистерия бушует, уверенно шагая по планете, обрастая последователями и сторонниками — вот уже второе лицо в РПЦ, известный одиозными высказываниями господин Всеволод Чаплин на днях усмотрел признаки педофилии в романах «Лолита» Набокова и «Сто лет одиночества» Маркеса. Список кажется неполным — вероятно, в детстве родители не читали маленькому Чаплину «Старика Хоттабыча», который постоянно внушал подростку Вольке подозрительное «Трах Тибидох», «Ромео и Джульетту» (детям соответственно, по 16 и 13 лет), историю про Буратино (Мальвина и Пьеро – совсем дети) «Снежную королеву» (подросток был похищен взрослым человеком!). Стоило бы, вероятно, обратить внимание и на живопись — «Девочка с персиками», к примеру, в странного вида розовой пижамке, а «Девочка на шаре» и вовсе в одних трусиках — и это не самые вопиющие случаи! Заметим, что большинство скандалов, связанных с насилием над детьми, связаны как раз со священнослужителями — и в самой РПЦ тоже.

Возвращаясь к истории с Анатолием Рябовым, сегодня мы публикуем интервью с ним — вернее, продолжение. Первая часть касалась работы Рябова в ЦМШ до истории с девочкой, сегодня мы затрагиваем непосредственно этот период. С профессором Анатолием Рябовым, ожидающем начала судебного процесса над ним, беседовала Анна Сорокина.

anatoly ryabov_001

Пианист Анатолий Рябов на одном из концертов в его поддержку / Фото: Classica.FM.

Анна Сорокина: Анатолий Яковлевич, последний год вашей работы в ЦМШ завершился драматично: мама ученицы Иры Корнийчук обвинила вас в домогательствах к девочке. Как долго эта девочка проучилась у вас?

Анатолий Рябов: Меньше года проучилась. Ира пришла в мой класс в январе 2010 года, вопрос с её переходом возник чуть раньше — в конце 2009 года. Сначала появилась на горизонте мама-юрист, потом попросились ко мне в класс, и я взял.

Анна Сорокина: Вы знали эту семью раньше?

Анатолий Рябов: Я её знать не знал и ведать не ведал. Познакомился с семьёй Корнийчук, когда мне была нужна юридическая помощь, осенью 2009 года. Искали юриста, чтобы разрешить спор, возникший на даче. У нас был участок – давали раньше в ЦМШ, где наша семья почти не бывала. И одна соседка, бывшая там бухгалтером, хотела отсудить денег с нас и других соседей за какую-то траву, которую там косила. Я поспрашивал у знакомых: нет ли юриста? Мне её порекомендовала коллега, Людмила Николаевна Козлова, тогда замдиректора по иностранному отделению. Козлова сказала: есть такая, как раз родительница-юрист. И дала телефон Корнийчук. Та съездила, ситуация разрешилась.

Анна Сорокина: То есть мама-юрист оказала Вам услугу, потом попросила взять её ребенка к себе в класс?

Анатолий Рябов: Мама-юрист, ещё не взявшись, на этапе знакомства и переговоров сразу сказала: «Послушайте мою девочку». Тогда она готовилась к конкурсу «Щелкунчик», где выступила не слишком удачно. На второй тур, правда, прошла. Я послушал один раз, но вмешиваться в интерпретацию не стал. После конкурса мама попросила взять дочку в класс. Ирина Корнийчук училась у Киры Александровны Шашкиной — я не люблю брать чужих учеников, и сказал маме: «Решайте сначала там». В смысле, чтобы они сами предварительно улаживали вопрос с переводом от педагога.

Анна Сорокина: Как уладился вопрос? Это не стало поводом к обиде?

Анатолий Рябов: Там вопрос легко решился. На удивление легко! Шашкина при первом намеке сама отказалась — очевидно, ей был нужен только повод. Надо было бы тогда ещё задуматься и спросить у Киры Александровны – не было бы этой истории! Когда уже случилась эта ситуация, на меня завели уголовное дело по заявлению Корнийчук, Кира Александровна мне сказала, что надо было бы мне тогда ещё расспросить её про эту ученицу. Услышав отзывы, я, возможно, не захотел бы взять её. Но был конец года — зачеты… В суете не спросил, к сожалению. Они расстались, я взял девочку в январе.

Анна Сорокина: Как себя зарекомендовала новая ученица?

Анатолий Рябов: Знаете, она оказалась очень работоспособной. Ей очень нравилось, занималась как чёрт, очень много трудилась, многое стало получаться. На мой взгляд, огромные успехи сделала.

Анна Сорокина: Какие-нибудь трудности были в процессе обучения?

Анатолий Рябов: Были неудобные черты — упрямство, привычка спорить. Дальше стало вырисовываться и другое: завышенная самооценка, и, прежде всего, это была оценка мамы. Которая не пианистка, не педагог и вообще не музыкант, но считает, что лучше всех знает, как надо учить её дочь. Нет, лучше всех быть – это, конечно, хорошо, но нужно же соответствовать! Учиться нужно, приобретать навыки. Были завышенные репертуарные амбиции. То ей непременно хотелось играть Вторую рапсодию Листа, то Третье скерцо Шопена. Приходилось убеждать, что рано ещё, навыков не хватает, пальчики не готовы. Тут надо было ещё много работать, надо было раскручивать, натаскивать в чисто музыкальных моментах.

И образная сфера меня не устраивала. Девочка очень быстро всё хватала, старалась, но глубины недоставало. А ведь в этом возрасте, когда детской непосредственности уже нет, а глубины ещё нет – очень важно правильно подобрать репертуар. Первое скерцо Шопена, ля-минорный этюд Паганини-Листа она сыграла, справилась. Члены жюри хвалили, и есть за что — очень много трудилась, очень много сделала.

Анна Сорокина: Вы говорите о том самом конкурсе, который стал последним перед вашим отказом учить Иру?

Анатолий Рябов: Да, это был конкурс «Посвящение Ференцу Листу». До этого, летом, Ира стала лауреатом конкурса-фестиваля в Австрии, где взяла I премию и спецприз за исполнение Шопена. Я предлагал им поехать на другой конкурс, во Францию, где я был в жюри. Но моё мнение проигнорировали, поехали «Вену посмотреть», как хотелось маме. И это типичный подход мамы Корнийчук — «Сами решаем, сами платим, сами едем». Ещё Кира Александровна Шашкина говорила, что эта мама и раньше любила ездить сама, без педагога.

Ну, а по-настоящему известной Ира стала, конечно же, после этого ноябрьского конкурса Листа. Это был серьёзный трехтурный конкурс. Её заметили, поздравляли, дали кучу дополнительных призов. Вторая премия в младшей группе на таком конкурсе – это победа, и недовольство мамы Корнийчук было совсем необоснованным. И потом, был же промах. Могла бы получить первую премию, если бы не забыла текст. Жюри судило по результатам всех трех туров, а на первом туре случилась эта достаточно крупная потеря – в сонате Бетховена, семнадцатой, Ира текст забыла. Не могли уже с такой потерей первое место дать. Поэтому первую премию получила участница из Китая.

Анна Сорокина: В интернете обсуждается щекотливый момент, что Корнийчуки «забыли» вас поблагодарить за победу Иры в этом конкурсе.

Анатолий Рябов: Ну, забыли или нет – я не знаю, но букеты забрали все, ни одного цветочка не забыли (смеется). После заключительного концерта 27 ноября, где были чествования и награждения лауреатов, в класс зашли все трое: папа, мама и дочь, сгребли все букеты с рояля и вышли из класса. Один только папа обернулся в дверях и сказал что-то вроде «поздравляю».

Анна Сорокина: То есть, от девочки и мамы Вы «спасибо» не услышали?

Анатолий Рябов: В тот день – нет.

Анна Сорокина: Вы переживали по этому поводу?

Анатолий Рябов: Да бросьте, чего мне переживать из-за букетов, я же не барышня – переживать. Пошел домой, в коридорах все меня останавливали, поздравляли. Некоторые спрашивали, почему без цветов — вот это было немного неприятно, как-то унизительно слегка: ведь есть какие-то правила приличий, традиции… Но вот переживать я мог совсем по другим поводам, которых за время конкурса перевалило через край.

Анна Сорокина: Хотите сказать, что во время конкурса у вас с Корнийчук были конфликты?

Анатолий Рябов: Большей частью — с мамой. Знаете, это началось задолго до конкурса, накапливалось постепенно. Конкурс только обострил проблемы, которые и без того меня уже достали на тот момент. Упрямство и манера спорить с педагогом шли по нарастающей. Пренебрежительное отношение матери к педагогу передавалось и дочке. Начинается всё вроде бы с мелочей: перечит, например, по поводу аппликатуры. Скажешь «играй такими пальцами», приносит – выучено другими, и высказывает «мне так удобно» или «а я слышала, играют так». Про репертуарную политику я уже говорил.

А ведь родители должны доверять педагогу, и ребёнок должен доверять. Есть ведь совершенно закономерные вещи, традиции, опыт. Если я третий десяток лет преподаю в данной школе, не говоря уже о педстаже сорок лет – то, приводя ко мне учить ребёнка, надо полагаться на моё мнение, доверять моему опыту. Да и любого педагога это касается.

На конкурсе было несколько инцидентов, которые, вообще-то, выходят за рамки приличий.

Анна Сорокина: Вы имеете в виду концертную одежду Иры, которую тоже не обошли вниманием обсуждения в интернете?

Анатолий Рябов: Ну, и это тоже. Знаете, я вот сам просто не замечаю, кто во что одет. Ну, такой человек, не вижу, если не сказать. Девочки, ученицы, иногда даже обижались немножко: «Анатолий Яковлевич, вы мою новую прическу не заметили!». Вот когда скажут – тогда вижу (улыбается). Я считаю – важно не как одета, а как играет. Но у нас в ЦМШ есть правила. Чувство меры, вкус, определенная доля скромности, если хотите – это часть академической культуры. Поэтому, когда Ира Корнийчук на первый тур вышла в вечернем туалете более открытого фасона, чем позволяет чувство меры – об этом высказали. И кому высказали? Да мне же в первую очередь! Педагоги, причем, женщины – Колосс, та же Макарова – говорили: «Скажи, пожалуйста, маме девочки, что у нас так не принято, надо одеваться более академично». Но когда сказал маме, я услышал в ответ: «Это наше дело, мы сами решаем, как нам одевать ребенка, у нас уже по всем трем турам составлен план, и мы будем…» – ну, и прочее. Что я должен был в этот момент думать?

Я выслушал за этот наряд и замечание от коллег, и возражение от матери, высказанное не самым спокойным тоном! Далее. После первого тура родителями были организованы овации и цветы девочке. Ну вот это тоже, знаете ли, не в традициях ЦМШ. Это же конкурс, соревнование, мероприятие академическое. И мне об этом тоже сказали коллеги — в том ключе, что такое поведение как раз только портит впечатление от игры девочки. От мамы же Иры я услышал очередное «Подумаешь!», мол, ничего не случилось от того, что какой-то поклонник вручил на сцене девочке цветочки.

Анна Сорокина: Тем не менее, Ирина Корнийчук благополучно стала лауреатом. А дальше? Почему чествование победителей конкурса стало во всех смыслах заключительным концертом?

Анатолий Рябов: Результат конкурса не устроил маму и дочку Корнийчук, но раззадорил их амбиции. Своего рода «конкурсомания» проснулась. Разыгрываясь перед заключительным концертом, Ира между пассажами сообщила мне, что теперь она собирается на другие конкурсы, сразу три подряд. Я сказал: «Ира, ты ещё пока у меня занимаешься. Давай решать вместе: какие тебе нужны конкурсы, куда тебе надо ехать, куда не стоит».

Сказал, что вообще дело не в премиях и не в местах, а конкурсы нужны для воспитания сценической воли, освоения большего репертуара. И часто на них выступать не нужно. Тут пришла мама и устроила скандал. Дескать, как вы смеете мою дочь так настраивать, мы сами будем решать – куда ехать, куда не ехать. И вот, после концерта так и ушли в напряге, и ни слова благодарности.

Анна Сорокина: После этого вы от Иры отказались?

Анатолий Рябов: Просто после «заключительного» я определился. Я пришел домой и сказал: всё. Понимаете, что такое подготовка к конкурсу? Это нервы, это здоровье, это огромная нагрузка. И для педагога тоже. Это бесконечные уроки «на износ», дополнительные часы занятий. Я считаю, что между конкурсами обязательно должны быть периоды роста. Работа, развитие, приобретение навыков. А не дрессировка на конкурсной программе с использованием педагога в роли тренажера.

Через день, 29 ноября, Ира пришла за программой для следующих конкурсов. Я определил, какую программу взять, высказал свой взгляд: что ей было бы полезно делать. И написал заявление об отказе, которое отдал на следующий день Пясецкому, заведующему отделом. А, придя домой, позвонил маме Корнийчук и очень аккуратно сказал: «У меня очень большая нагрузка. Готовить к конкурсам так, как это нужно вам, я не смогу». Я считаю, что выбрал дипломатичную форму отказа. И рекомендовал лучших профессоров, которые у нас есть.

Анна Сорокина: Как встретила ваш отказ мама Корнийчук?

Анатолий Рябов: «Вы ещё пожалеете», – сказала мама. Не сразу. Сначала спросила, зачем я их брал: не для того же, чтобы отказаться потом? Спросила, к кому же тогда им идти. Спросила: может быть, я ещё передумаю? И вот потом высказалась… Но через несколько дней, 4 декабря, Виктория Корнийчук позвонила мне, говорила совсем другим тоном, чем тот, который я слышал при нашей последней встрече. «Я вижу, вы на нас обижены», – сказала. Но причиной назвала то, что они не платили мне за дополнительные уроки. Что я мог на это сказать? То, что сказал: «Пока ещё последний кусок не доедаю». А на вопрос, что же им делать, если не получится попасть в класс профессора, возьму ли я тогда Иру обратно – сказал, чтобы все-таки попытались, а там видно будет.

Анна Сорокина: Вы взяли бы Корнийчук обратно, если бы им действительно не удалось попасть в класс профессора Мндоянца?

Анатолий Рябов: Может быть и взял бы. Когда вложено много – сил жалко. И просто жалко девочку, хорошо занималась, старалась. На мой взгляд, она сделала за десять месяцев просто грандиозные успехи. Когда педагога ни во что не ставят – это идет от родителей. А вот ребенок своё отношение показывает тем, как он занимается.

Анна Сорокина: Ну вот вы же говорили, что Ира перечила педагогу.

Анатолий Рябов: Это воспитание, показатель, как относятся к учителю дома. От родителей шла и давёжка, и это отношение как к нижестоящей прислуге своего талантливого ребенка. Они считали, что выбирают прислугу. Смотрели на педагога, как на обслуживающий персонал. Каковым я себя не считал, и не считаю.

Анна Сорокина: Больше вы не общались с этой ученицей?

Анатолий Рябов: Ну почему же, общался. Ира приходила ко мне в класс 6 декабря: коньяк, конфеты принесла. Подарки я вернул через её нового профессора. Я пожелал ей всего хорошего и хороших занятий.

Анна Сорокина: Мы все знаем, что произошло дальше, и все же, расскажите, пожалуйста.

Анатолий Рябов: Дальше произошло то, что 8 декабря меня вызвал Якупов и показал заявление матери. Содержание заявления все знают, его Якупов выложил в интернете. Такие обвинения и в таких выражениях я даже повторить не могу. Выйдя из кабинета директора, я сразу же позвонил Корнийчук. «За что? – спросил её. – Что я вам сделал плохого?» Она ответила: «За всё надо отвечать».

Анна Сорокина: Вероятно, в суде вы не раз услышите это «надо отвечать». Как вы считаете, за что вы должны отвечать?

Анатолий Рябов: Я до сих пор не понял, за что я должен отвечать! За то, что душу вкладывал, занимаясь со способной девочкой, которая хотела хорошо играть? За то, что занимался, не считаясь со своим личным временем? Или за то, что терпеливо сносил необоснованные претензии матери, занимаясь с её ребенком? Больше мне отвечать не за что.

Часть первая: Анатолий Рябов — «Держать планку, в любое время»
Часть третья: Анатолий Рябов: «Остаться честным человеком»


.