Александр Рудин – неяркие пейзажи в серо-голубоватых тонах

Александру Рудину – виолончелисту, пианисту, дирижёру, руководителю Камерного оркестра Musica Viva и разностороннему музыканту 25 ноября исполняется 50 лет. В свой личный праздник исполнитель и дирижер предпочел амплуа виолончелиста, а его программа в Концертном зале Чайковского поражает своей насыщенностью: сразу шесть виолончельных концертов, среди которых две российских премьеры.

22 ноября состоится концерт «Браво, маэстро!», а накануне, на одной из заключительных репетиций побывало наше издание.  После репетиции с маэстро беседовала Виктория Иванова.

Alexander Rudin

Александру Рудину исполняется 50 лет

Виктория Иванова: Вы подарили музыкальному миру невероятное количество премьер. Откуда такая страсть первооткрывателя?

Александр Рудин: Это не страсть, просто интерес. Интерес играть кроме базового репертуара для камерного или струнного оркестра какие-то иные сочинения, которые по тем или иным причинам, по большей части субъективным, не вошли в репертуар. Среди произведений, которые публика не слышит или слышит очень редко, немало таких, которые достойны исполнения. Может быть, даже больше тех сочинений, которые играются каждую неделю. Поэтому для меня это восстановление справедливости отчасти. И интерес к познанию.

Виктория Иванова: А что больше всего интересует?

Александр Рудин: Фигуры композиторов, имена которых подчас неизвестны даже музыкантам. Таких очень много, в частности на рубеже 18 и 19 веков – сотни авторов, которые сейчас забыты, а в своё время были очень известны, популярны. У них есть очень хорошая музыка, и мне это интересно.

Виктория Иванова: Вам интересно именно до публики донести что-то новое?

Александр Рудин: И до публики донести новое, и для себя узнать. Если мне музыка нравится и у меня есть творческий, художественный интерес. Дело в том, что у этих произведений как правило нет традиций исполнения. Или если есть, то очень бедные, так как их мало играют. И мне нравится самому что-то выискивать. Не создавать традицию, конечно, потому что это всё равно не будет часто исполнятся, но как-то самому копаться и понимать.

Потому что мы часто, даже не желая того, при соприкосновении с известными произведениями волей-неволей прислушиваемся к штампам, которые в головах и ушах. Чаще всего это касается именно исполнения, традиции. Штампы есть как хорошие, так и плохие, от которых я, кстати, иногда с удовольствием отказываюсь. Ведь иногда это может очень сильно мешать собственному прочтению. Когда совершенно новое, неизвестное сочинение, то всё начинается с чистого листа.

Виктория Иванова: Это как ощущение сотворения чего-то нового?

Александр Рудин: В некотором роде да, хотя мы все передатчики воли Творца.

Виктория Иванова: А что вы имеете в виду под плохими традициями?

Александр Рудин: В исполнительстве очень много плохих традиций. Я их не могу сейчас конкретно назвать, потому что каждое сочинение, если оно исполняется уже не одну сотню лет, насыщается своими штампами. Люди уже знают, кто что делал, и всё это вырастает, налипает на музыку. Это отнюдь не всегда хорошо. Что хорошо одному исполнителю, что для него очень убедительно и естественно, так как сообразно его собственной природе, другому может быть плохо и совсем не нужно это копировать. Это ведь некие условности.

Не только в музыке, а, скажем, и в нашем восприятии живописи. Вот, например, экскурсионная группа идёт, и все обращают внимание только на одну какую-то деталь, которую отмечает экскурсовод, все смотрят и что-то ищут. А может, в этой картине нужно вообще что-то другое смотреть. Не композицию, а цвет, например. Хорошо всегда смотреть свежим взглядом. Но, конечно, важно знать, о чем идёт речь.

Виктория Иванова: Почему вам кажется, что забытые произведения не будут исполняться?

Александр Рудин: Потому что каждая эпоха имеет свои любимые сочинения, как мне кажется. Что-то уходит. Бах, как известно, тоже не исполнялся сотню лет, потом начал исполняться повсеместно. Так и сейчас – я думаю, что-то отойдет, это зависит от того, что людям нужно в данную конкретную эпоху. Не могу точно объяснить, но это связано с какой-то надобностью определённых душевных движений, которые задевают людей именно в это время. Сейчас это одни чувства, а через 50 лет могут быть другие. Надеюсь, это будет то, что сейчас не исполняется – например, отечественная музыка – Танеев, Мясковский, которые звучит крайне редко. Может быть, время ещё не пришло, люди ещё не созрели до такой музыки. Но созреют, я надеюсь.

Виктория Иванова: Вы почти не исполняете современную музыку, с чем это связано?

Александр Рудин: Да, мы исполняем её не так часто, и, как правило, это произведения наших соотечественников. В частности, сейчас живущих композиторов. Гораздо меньше, чем западную современную музыку – так как-то сложилось. Я не против хорошей музыки, в том числе и современной. Может быть, просто заказов не было. Но это не намеренно. Намеренно мы не исполняем только радикальную жёсткую музыку. Такую, где инструменты звучат не в соответствии своему первоначальному предназначению, когда используются такие эффекты, которые, например, струнному инструменту противоестественны. Или что-то очень громкое, жёсткое, иначе не могу сказать. К такой музыке я пока интереса не имею.

Виктория Иванова: То есть вы выступаете за натуральность, природность звучания?

Александр Рудин: Да, безусловно. И среди современных композиторов есть много таких, кто так и пишет, исходя из возможностей инструмента, и вообще пишут духовную музыку. Я имею ввиду духовную не как культовую, а музыку высокого духовного содержания.

Виктория Иванова: А как обычно вы понимаете, что проникли в замысел композитора?

Александр Рудин: Трудно сказать. Я, собственно, никогда не уверен, что проник в замысел композитора. Но когда вдруг чувствуешь, что всё идёт, что это логично и ты просто вдруг чувствуешь что-то, исполняя музыку. Когда она тебя задевает. Тогда, по крайней мере, для себя, ты в это проник. А как бы сказал композитор… Часто, если это ныне живущий автор, то он приходит и говорит, что всё не так. А если композитор не живущий, тут сложно быть уверенным. Главное, чтобы эта музыка что-то доносила до слушателя. Желательно ориентироваться на стиль композитора, на ремарки, указания. На какие-то объективные вещи. И на этом строить свою трактовку.

Виктория Иванова: Но, как я понимаю, главный свидетель – это чувство?

Александр Рудин: Да, конечно. Как и в искусстве вообще.

Виктория Иванова: А сами пробовали писать музыку?

Александр Рудин: К сожалению, нет.

Виктория Иванова: А стихи?

Александр Рудин: Тоже нет.

Виктория Иванова: И картины?

Александр Рудин: Нет. Но если бы писал, то я бы писал грустные картины. Неяркие. В пастельно-акварельных, каких-то серовато-голубоватых тонах. Наверное, в основном, пейзажи.

Виктория Иванова: А когда вы поняли, что хотите связать свою жизнь с музыкой?

Александр Рудин: В детстве. Это был мой выбор, и неосознанно я понял это ещё тогда. У меня не было даже такого вопроса, всё шло очень естественно. Дома у родителей были инструменты – и виолончель, и фортепиано. Я как-то сразу заинтересовался ими, в первую очередь виолончелью. И для меня этот выбор был естественным. Особых вопросов я себе не задавал, хотя были идеи заняться чем-нибудь ещё, но как-то вот лень победила, и я больше ничем не стал заниматься.

Виктория Иванова: И сейчас вы играете на нескольких музыкальных инструментах.

Александр Рудин: В основном на виолончели, чуть-чуть ещё играю на фортепиано, по которому я тоже закончил высшее учебное заведение. Чуть-чуть начал, как любитель, на виоле да гамба. Но виолончель – это что-то особенное, интимное. Хотя в принципе, заниматься музыкой – играть на виолончели, фортепиано, любом инструменте или даже дирижировать – в принципе это одно и то же. Если что-то доносится, то очень мало отличается. Просто когда ты играешь сам, на инструменте, тебе проще – ты в ответе за себя. Что ты сыграл, то и есть.  А когда коллектив – нужно ещё и их уговорить. Но в принципе, по существу, это одно и то же.

Виолончель – это то, что очень давно со мной связано, с детства. Не то, чтобы я много занимался именно на виолончели, но к этому инструменту я испытываю какое-то особое нежное чувство. При том, что я очень люблю играть на фортепиано, и очень люблю рояль, и получаю тоже огромное удовольствие. Но на виолончели я просто ещё и лучше это делаю, – ведь на рояле я начал играть позже, и не так уже серьёзно.

Виктория Иванова: Насколько для вас важен отклик публики на концертах? Ведь часто бывает, что публика принимает и хорошее, и плохое исполнение одинаково.

Александр Рудин: Да, это очень часто. Практически всегда. Одно с другим не совпадает. Иногда играешь удачно, а это не находит отклика. Иногда играешь не очень удачно, а отклик находится. А чаще всего бывает, что публика, к сожалению, вообще не распознаёт, что хорошо, что плохо. Я уж не знаю, чья это вина, может это время такое, но я вижу, что публика, к сожалению, очень подвержена влиянию СМИ и вообще люди не всегда самостоятельно мыслят. Даже образованные люди, даже культурные, кто разбирается в искусстве, не всегда самостоятельно анализируют явления культуры, и сильно подвержены чьему-то влиянию или чьим-то словам, или даже моде. Увы, но это так.

Виктория Иванова: Ваши дети тоже занимаются музыкой. Это было их личное желание?

Александр Рудин: Да, я совсем на них не влиял, может быть, разве что повлияла обстановка. Это ни в коем случае не мой выбор. Хотя я очень рад, что они этим занимаются, потому что они это очень хорошо делают. Мне кажется, что они достойно занимаются. Они занимаются своим делом, а не чужим, как это часто, к сожалению, сейчас бывает.

Виктория Иванова: Какие свои музыкальные достижения вы можете выделить как самые важные?

Александр Рудин: Я даже не знаю, какие у меня есть музыкальные достижения. Я занимаюсь музыкой, поскольку это мне присуще. Вот каждый удачный концерт – уже моё достижение. Но, к сожалению, я не могу прогнозировать, когда он будет удачным. Иногда всё идёт к тому, что концерт должен быть удачным, а он получается неудачным. И наоборот. К сожалению, это дело очень хрупкое, очень непредсказуемое.

Виктория Иванова: Но грядущий концерт обещает…

Александр Рудин: Обещает, но может не быть.

Виктория Иванова: А каким бы Вам хотелось видеть себя в следующую круглую дату?

Александр Рудин: В 100 лет, в смысле? (улыбается).

Виктория Иванова: Ну, можно и так.

Александр Рудин: Я не уверен, что я хотел бы видеть себя в 100 лет… Во-первых. Но хотел бы без маразма встретить следующую круглую дату, если серьёзно. Абсолютно.

Виктория Иванова: А что вы цените больше всего в себе?

Александр Рудин: В себе я ничего не ценю. Я ценю только то, что я, наверное, не самый бездарный человек. У меня очень много отрицательных качеств. Но среди положительных я бы назвал то, что я не вредный и не алчный.  Вот как есть.

Виктория Иванова: В чём, по Вашему, секрет творческого долголетия?

Александр Рудин: Но я ещё молодой, это ещё не долголетие. Всё зависит от организма. Есть люди, которые поют, играют, дирижируют вот прямо до конца, они могут это делать. А есть те, кто из-за того, что им тело не позволяет, рано сходят с эстрады и это очень жалко видеть. Трудно остановиться – ведь это такое творческое дело, которое является важнейшей частью жизни. Вовремя остановится, почувствовать и объективно себя оценить – это очень трудно. Я вот всё думаю, как бы так сделать, чтобы это произошло со мной правильно. Потому что есть много людей, которые не могут остановиться, не могут объективно себя оценить в старости. Мне просто жаль на это смотреть.

Виктория Иванова: Но ведь сейчас о старости говорить ещё рано?

Александр Рудин: Да, пока, надеюсь, рано. Но уже нужно задумываться. Обо всём, что нам предстоит в будущем, нужно задумываться сейчас.

Виктория Иванова: А о чём вы мечтаете?

Александр. Рудин: У меня есть мечта, чтобы всё продолжалось так, как оно есть сейчас, как можно дольше.

Виктория Иванова: А в чудеса вы верите?

Александр Рудин: Хотел бы верить!

Виктория Иванова: А почему нет?

Александр Рудин: Я не могу ответить на этот вопрос ни утвердительно, ни отрицательно. Я надеюсь, что они существуют.

Виктория Иванова: А какое чудо вам бы хотелось лицезреть?

Александр Рудин: Чудо? Что люди все стали как-то добрее. Вот если бы это чудо случилось, то это было бы замечательно.


.