Инго Метцмахер – 7 симфония Шостаковича
Евгений Бойко
16 November 2009 | 10,148 views
Операция по захвату Москвы под кодовым названием «Тайфун» началась 30 сентября 1941-го. Гитлеровские войска считали одним из основных направлений удара Можайское, где к началу боев на линии обороны фортификационные работы были выполнены лишь наполовину.
Вечером 12 октября передовые части дивизии СС появились на 125-м километре Минской автострады у деревни Ельня, где их встретил батальон 17-го стрелкового полка. В первом бою немцы потерпели неудачу – потеряв шесть танков, командование перенесло удары на соседние участки обороны, севернее и южнее Ельни. Несмотря на упорное сопротивление советских войск, войскам 4-й армии и 4-й танковой группы немцев удалось разбить соединения Западного фронта с Можайской линии обороны практически на всем её протяжении и постепенно отжимать их к Москве. У деревни Крюково погибал взвод, пала Калуга, Боровск, Малоярославец.
15 октября 1941-го Государственный Комитет обороны СССР принял решение об эвакуации Москвы. На следующий день город охватила паника. Утром 16 октября я проснулся от взрыва, прозвучавшего совсем рядом – бомба упала на особняк Шаляпина. Выйдя на Садовое, я заметил необычное движение – в сторону Тверской, по внутренней стороне кольца, одна за другой мчались гружёные эмки. Я догадался, что это драпают штабисты с Хамовнической набережной. Вечером мне сказали, что Владимирский тракт в сторону Нижнего забит машинами беженцев, которые тут же грабят мародёры. 18 октября, в мой день рождения, немцы взяли Можайск.
Кремлёвский офицер по великому секрету сообщил, что Сталин звонил Коневу на Западный фронт и паническим голосом убеждал, говоря о себе в третьем лице – «Сталин не виноват, Сталин не предатель». Немцы подошли уже к Солнечногорску и Яхроме, в бинокль они видели Химки и Одинцово. Власть бездействовала. Радио молчало. Москвичи ни на что не надеялись. Через неделю после парада на Красной площади 7 ноября 1941-го взятие Москвы казалось неизбежным…
15 ноября город пал. Теперь все ждали его, – того, кому покорилась Европа, и он появился в Москве именно в этот день. Мало кто знал, однако, что он был в Москве уже 13-го, остановившись в наспех переоборудованном под резиденцию кинотеатре в районе Новых Черёмушек. Обладая, как я полагал, журналистским иммунитетом, вечером 13 ноября я был у этого кинотеатра, твёрдо решив первым взять у него интервью. Мой немецкий был слабоват, поэтому ещё днём разыскал в охваченной паникой Москве журналистку и переводчицу Викторию Иванову. Всё решилось проще, чем я думал, – несколько звонков, и я стоял у нужной двери, а через полчаса был представлен.
Он принял нас дружелюбно, выглядел гораздо моложе своих 52-х лет, прекрасно говорил по-английски и всё время улыбался. Вопросы, которые задавала Виктория, несколько раз озадачили его – было понятно, что он узнал о России много нового. Содержание интервью пересказывать не стану – на следующий день оно было опубликовано и перепечатано всеми ведущими изданиями. Утром вся Москва знала о том, что он в столице. Знаменитый немец начал с уважения к культурным традициям Москвы – его торжественное явление 15 ноября состоялось в традиционный для Москвы «культурный час» – 19.00. Кремль, пустой к тому времени, его не интересовал – он отправился прямиком на Герцена, 13 – в Большой зал Московской консерватории. Он знал, к кому нужно обращаться – он хотел говорить с интеллигенцией. Зал был полон и встретил не стихающей овацией. Императорская ложа, которую нынче называют правительственной, привычно пустовала (поговаривали, что ещё в пятницу кремлёвский эскорт рванул по Калининскому на запад, скорее всего, как обычно обо всём договорившись с немцами). Наконец, он поднял обе руки – и зал замер.
Его речь была выстроена, спокойна и убедительна. За сорок минут он заново рассказал обо всём, что мы уже знали. О том, как пала Европа. Как была разбита наша Красная Армия. Каких жертв стоила эта война. О блокадном Ленинграде. В ней не было чрезмерных эмоций, но в уверенном повествовании слышался лязг гусеничных танков и крик одинокой души, потерявшей всё и всех. Это был моленный поминальный хор по всем погибшим и гимн выжившим. Вся история прошла перед глазами – катастрофическое поражение, опустошение, осмысление, и, наконец, собравшись, – воодушевлённый гимн силе, которая даст отпор. Ни одна книга, ни один фильм о войне не могли бы пересказать, того, что услышали в этот исторический вечер все, кто был здесь. Зал разразился овациями.
«Ну нет, это никуда не годится, – сетовала дама в запруженном гардеробе, – сегодня я впервые не кричала «Браво»! «Мама, у тебя больное сердце», успокаивала её спутница. «У него словно нет кожи – как он всё чувствует»! «С этим оркестром может совладать только сам Плетнёв или Юровский» – слышались рядом другие голоса.
Большая Никитская, бывшая Герцена, бурлила от возбуждённо расходившейся по домам толпы. Новый Арбат, бывший Калининский, был непривычно пуст – хозяева вечно пустующей правительственной ложи действительно рванули из Москвы перед выходными, перекрывать дороги до понедельника было не для кого. Москвичи привычно пили пиво на ходу, не думая ни о войне, ни о Шостаковиче. Особняк Шаляпина приветственно поблёскивал окнами, сам Фёдор Иванович привычно косился гипсовыми глазами на рекламу очаковского кваса.
Российский национальный оркестр
Инго Метцмахер, дирижёр (Германия)
Д. Шостакович, 7-я симфония, «Ленинградская».
Большой зал Московской консерватории
15 ноября 2009.
Обсудить в форуме
Другие материалы ны эту тему: Интервью с Инго Метцмахером